Жестокие игры

С момента её отравления прошло уже больше недели, все это время она находилась в покоях Сулеймана, который категорически отказывал ей на просьбу переселиться в свою комнату. Он разрешал ей принимать детей в его покоях, давать указания Сюмбюлю, которого вернули на должность главного евнуха, делать в принципе все, что ей заблагорассудиться, но в его покоях. Она не имела права выходить. Конечно, её сопровождали целой свитой в хамам и на намазы, но она все равно чувствовала, что оказалась в тюрьме. Её не выпускали в сад, объясняя все тем, что она еще недостаточно здорова и легко может подхватить любую простуду, не разрешали проводить время в гареме, опасаясь очередного отравления и расстраивающих её слухов, ей запретили все, что было возможно. Первые дни, она как-то не особо обратила на это внимание, потому что слишком сильно переживала из-за шума, который наделала пропажа этой девчонки. Как она и говорила Рустему, лекаршу искали. На её розыск направили даже кого-то из личной охраны повелителя, что её сильно встревожило. Поначалу из-за этой новости она даже не могла спать, так как прекрасно понимала, что воины, приближенные к Сулейману не столь глупы, как остальная стража, ведь её муж выбирал всегда только особенных, талантливых людей. Однако вскоре всё её беспокойство исчезло, так как Эсма донесла до её ушей весть, что главную ответственность за поиски возложили на хорвата. Хюррем вначале даже не поверила своему счастью, так как такое совпадение было просто невозможным, а после лишь с облегчение рассмеялась, подумав о том, что судьба часто любит пошутить над людьми. Когда же страх перед наказанием прошёл, она поняла, что оказалась в клетке. За каждым её шагом следили, хвала Аллаху, когда это были Эсма или Сюмбюль. Но иногда с ней целый день просиживала и Афифе хатун или неизвестные ей евнухи, которые наверняка были преданными псами повелителя, докладывающими ему о каждом её неровном вздохе или косом взгляде. В эти минуты ей не помогали забыть об их присутствии даже книги, которые ей приносили десятками. Она ненавидела безделье, ей всегда нужно было чем-то заниматься, иначе она начинала думать. Конечно, иногда ей была нужна передышка от бесконечных дел, чтобы продумать свои будущие интриги или рассмотреть введение очередных законов, уделить время детям да и просто заняться своей внешностью. Но сейчас этого свободного времени у нее было слишком много. Отрезанная от последних новостей гарема, она не могла строить хоть какие-то планы на будущее, все же её попытки узнать последние новости строго пресекались Сулейманом, как и попытки выйти из покоев. Обычно после такого она выслушивала недовольную тираду мужу, а иногда и его оры, все зависело от того настроения в котором он находился после напряженного дня. Она ощущала себя просто слепым нашкодившим котенком, которого ради наказания посадили в маленькую коробку, куда бы он не пытался ползти, везде были преграды. После очередной ссоры с османом, она впервые задумалась о том, почему её так отрезали от привычной ей жизни. После многих часов размышления, ей в голову пришла мысль, из-за которой горло свело спазмом. А если повелитель знает, что её не травили? А если он догадывается о том, что улики, которые показывали на Фирузе всего лишь пустышка? Если он думает, что яд приняла она сама? В первую минуту от такого развития событий ей стало дурно. Оно было настолько невозможным, настолько глупым, что самым правильным вариантом было выкинуть его из головы, но она не могла, потому что тогда все бы объяснялось. Все эти запреты, все проверки еды, все настойки, которые ей давали, чтобы улучшить её здоровье, а самое главное, объяснялся бы этот вечный надзор, ведь как только утром уходил Сулейман, весь оставшийся день до его прихода с ней кто-то сидел. Потом она предположила, что есть другие причины для такого поведения. Причины, которые она даже не хотела обдумывать, однако они были слишком правдивы и вполне могли оказаться истинными. Эти домыслы возникли у неё после того, как её посетил тот человек, которого она не собиралась и уж точно не хотела видеть. Как Сулейман не ограничивал её желание узнать последние новости, как он не пытался убрать всех, кто мог бы ей их рассказать, он ничего не мог поделать с женской сущностью. Последние гаремные слухи она все же узнала, поделилась ими с ней никто иная, как Шах султан. Она пришла к ней рано утром, почти сразу после того, как повелитель ушел на диван, почти сразу после того, как они вновь поругались. — Хюррем! — с притворной радостью воскликнула она с порога и с улыбкой приблизилась к ней. — Я так рада, что ты выздоровела! Аллах откликнулся на мои молитвы, ибо каждый день, когда я к нему обращалась, я просила, чтобы он поднял тебя на ноги. Растянув губы в ответной улыбке, рыжая поклонилась сестре султана. Кто бы мог подумать, что она почтит её своим присутствием, ведь эта змея с большим удовольствием посмотрела бы на то, как её несут в гробу. Однако пока они играют в лучших подруг, видимо, она решила продолжать действовать ей на нервы, даже когда она не в том состоянии, чтобы достойно сдерживать её выпады. — Госпожа, я тоже очень рада Вас видеть. Вы для меня, как струя свежего воздуха в этих покоях. — в этом она не лукавила. — Да, — со смешком ответила султанша — я слышала, что мой брат не хочет тебя отпускать от себя, прямо как в то время, как только ты стала фавориткой. Удивившись такой осведомленности женщины, Хюррем с прискорбием осознала, что скоро в гареме вообще не будет что-либо забываться, не важно возвышения ли или провалы. Стук в дверь развеял ту задумчивость, которой она поддалась на несколько мгновений, и заставил настороженно посмотреть на черноволосую. Та лишь приказала своей служанке открыть дверь и, видя недоуменный взгляд хасеки, удостоила её ответом: — Я приказала принести щербет, чтобы продолжить наш разговор. Рабыня внесла поднос и поставила его на столик, следом за этим обе женщины сели на подушки и после нескольких неловких минут молчания вновь завязали беседу. Шах говорила долго. Она рассказывала о том, как переживали её дети, о том, как были подняты на уши вся стража, о том, как после этого инцидента исчезла Фирузе… Она пересказала ей все версии об её нахождении, которые строили обитательницы гарема во время её отсутствия; рассказала ей об успехах своей дочери и не забыла упомянуть о повышении своего мужа. Она рассказала обо всех, но ни разу за весь свой монолог не упомянула повелителя. Поэтому к концу её повествования Хюррем ощущала себя сидящей на иголках, каждую следующую минуту она ждала какой-нибудь вести, которая ей точно не понравиться. И действительно, когда разговор зашел о её муже, приятного для себя она ничего не услышала с самого начала. — Наш повелитель так занят государственными делами, что его почти никто не видит целыми днями. Мой муж говорит, что он раздумывает над очередным походом, поэтому диваны проходят каждый день до обеда, а потом мой брат куда-то удаляется. — выделив последнюю фразу, султанша замолчала, дав обдумать её слова рыжей, а потом резко наклонилась к ней через стол и прошептала: — Все в гареме говорят, что у него кто-то появился. От этой фразы Хюррем дернулась, будто ей со всего размаха дали пощечину, и слишком поспешно и довольно резко ответила: — Ночи он проводит со мной. На такой ответ Шах с сожалением вздохнула и с невыносимой для хасеки жалостью ответила: — А никто не говорит о ночах, Хюррем, есть еще и дни, и вечера, потому что все свое свободное время после совещаний он проводит с ней. — еще один вздох сожаления — И не только с ней, по слухам, однако именно эта женщина становится для него кем-то важным… — Наложницы всегда разносят слухи, но потом в основном все эти их домыслы оказываются лишь фантазией. — еле ворочая языком от потрясения сказала Хюррем. — О, Аллах, как я надеюсь, что это будет правдой, однако он тебя так ограждает ото всех, будто боится причинить тебе боль, ведь мой брат тебя любит, действительно очень сильно любит, возможно уже не так, как раньше… Остальные её слова она слышала будто сквозь вату, не особо понимая о чем говорит черноволосая. Собственно, та, увидев, что добилась именно того результата, которого хотела, довольно-таки быстро удалилась, сказав, что пообещала прогуляться со своей Эсмахан по саду, оставив побледневшую женщину так и сидеть за столом. Это был удар, и только после нескольких минут осознания слов султанши, она стала себя уговаривать себя, что это ложь, что нет никаких слухов, просто эта змея пользуется её незнанием и говорит то, что причиняет ей боль. Однако подозрения все равно остались, этот страх, что она может его потерять, душил её изнутри, как и боль, которую причиняла каждая его измена. Немного шатаясь, она встала из-за стола и подошла к зеркалу, которое стояло возле ювелирного стола её мужа. Все её лицо было залито мертвенной бледностью, которая только сильней подчеркивалась темно бордовым цветом платья, это заметила и Афифе хатун, вошедшая в покои. Она предложила ей вызвать лекаря, но рыжая отказалась, еще напоминания об очередной подстилке своего мужа ей не хватало, которую она собственными руками и убила в этой же комнате. Убедив хазнедар гарема, что на свежем воздухе ей полегчает, она вышла на балкон, где присела на брошенные на пол подушки. Просидев так около пяти минут, она поняла, что замерзла. Осень уже вступила в свои права, поэтому ледяной ветер, который сейчас пробирал до костей, не был уже такой редкостью в последние дни. Еще через несколько минут, она зашла в покои, которые одарили её теплом и нежным запахом благовоний. Афифе хатун сидела на одной из подушек возле камина. Понимая, что делать все равно нечего, рыжая подсела к ней и стала наблюдать, как она вышивает. Следя за проворными для такого возраста руками, женщина вновь вернулась в мыслях к разговору с Шах султан, и вновь в глубине души у неё всколыхнулись обида и подозрения. После той истории с Фирузе, Хюррем поняла, что осману так, как раньше она уже не верит. Даже год назад ей было достаточно одного его слова, чтобы убедиться в том, что он не звал к себе одну из этих разряженных куриц. Однако сейчас она понимала, что его обещания теперь не будут убеждать её до конца. Каждый раз с каждым пущенным слухом она будет задумываться о том, что он может ей не говорить всей правды, наоборот, он может говорить, что идет на диван, а сам… — Афифе хатун, — вдруг позвала старуху она — Шах султан рассказала мне о слухах, которые ходят по дворцу, будто бы у повелителя появилась новая фаворитка… Иголка на мгновение замерла в руках хазнедар, а потом вновь продолжила движение. — Госпожа, мало ли что могут наговорить скучающие наложницы. Повелитель проводит у вас все ночи, он оставил вас в своих покоях до тех пор, пока вы окончательно не вылечитесь… — А вечера, — вдруг перебила её султанша, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от осознания того, что все, что сказала ей Шах султан было правдиво: слухи действительно есть. — где он проводит вечера, Афифе хатун? — Госпожа, — недоуменно и с раздражением посмотрела на неё старуха, будто бы порицала её вообще за такие мысли — ваш муж — повелитель Оттоманской порты, Вы думаете у него нет дел? Прикусив язык, женщина откинулась на подушки и стала внимательно смотреть на огонь, понимая, что еще одно мгновение и она просто расплачется от самой мысли о том, что у него есть другая. Ревность сводила её с ума, не давая здраво мыслить, даже отповедь Афифе хатун не перекрыло это испепеляющее чувство. Хотя у неё не было повода себя так вести, то, что пересказала ей сестра султана, были лишь слухи, на которые она не должна обращать внимания. Однако это было выше её сил. Её держали взаперти, и единственное, что позволяли делать без надзора, так это думать. Поэтому едва она убеждала себя в том, что у Сулеймана нет никаких любовниц, её вновь одолевали сомнения. А что если? А если все же есть? Если он приходит сюда только из-за того, что она является матерью его детей. Что, если таким образом он оказывает ей свое уважение, но не более? Ведь она прекрасно помнила, сколько раз он звал Махидевран в эту комнату, чтобы не позорить её перед гаремом, но ни разу за все ночи её пребывания здесь он не коснулся матери своего первого сына. Что, если сейчас её постигла участь её ненавистной соперницы, которая из весенней розы своего повелителя превратилась в просто глубоко несчастную женщину? Что, если она тоже сейчас, как и когда-то красавица черкешенка, потеряла свою власть, свое положение, потеряла любовь султана? Что тогда случится с ней? Что, если он будет звать к себе на хальвет другую женщину каждую ночь, а её лишь награждать мимолетной улыбкой? Что, если их общение сведется к обыкновенному обсуждению детей, и он не будет больше читать ей стихи, не будет дарить ей свои ласки, не будет делиться с ней своими мыслями? Что, если ей все своё свободное время придется читать письма, которые он ей писал в затяжных походах, и лить слезы над теми чувствами, которые у них когда-то были? Что ей делать тогда? Как ей быть? Эти вопросы она задавала себе до самого вечера, понимая, что она никогда не сможет на них ответить, не сможет даже представить себе жизнь без человека, который одновременно был её милосердным Богом и самым жестоким дьяволом… Часы, проведенные в таких мыслях пролетели незаметно, потому что даже засыпая в постели она так и не могла от них избавиться, ведь Сулейман так и не пришёл. *** Утро у неё началось довольно-таки странно. Хюррем нежилась в объятьях сна, понимая, что может сегодня никуда не спешить и спать хоть до обеда. Она натянула на себя одеяло, которое сползло с плеча, потом подправила подушку и вновь закрыла глаза в надежде провалиться в такой спасительный от её переживаний сон, ведь как она успела отметить, часть постели Сулеймана так и осталась нетронутой за ночь, однако не смогла. Мысли о том, что он провел ночь с другой женщиной, её убивали. Теперь, слова Шах султан не казались ей такими глупыми, рассчитанными только на то, чтобы вывести её из душевного равновесия, теперь они обретали правдивость. Слухи, которые доводили её до бешенства, становились её очередным кошмаром. Только Аллах знал, как она от этого устала. Устала бороться за любовь, прикладывать все свои усилия, не видя ответных шагов. Устала улыбаться этим шакалам, которые только и ждут мгновения её растерзать. Устала ощущать эту боль и тоску каждый отъезд мужа. Устала сгорать от ревности, терзавшей её каждый раз, когда она ловила его заинтересованный взгляд на одной из наложниц… Тяжело вздохнув, рыжая перевернулась на другой бок и грустным взглядом стала смотреть на огонь в камине. Языки пламени медленно и плавно извивались, будто танцевали неизвестный для неё танец. Треск дров, который придавал тишине покоев какой-то особый уют, успокаивал её расшатанные из-за последних событий нервы, заставлял её медленно погружаться в дрему. Даже когда она сомкнула потяжелевшие веки, она продолжала видеть эти яркие желтые, оранжевые, бордовые пятна будто наяву. Ей почему-то вспомнилось свое детство, как она любила сидеть перед костром, когда сжигали весь накопившийся возле избы мусор. Она бегала тогда вокруг него со своей младшей сестрой, а та весело смеялась, когда умудрялась её догнать. Потом малышку забирала мама, чтобы укачать её в тишине, а она оставалась сидеть там, смотря, как яркие искры взлетают уже почерневшее ночное небо. При отсвете костра, тусклом мерцании звезд и протяжном уханье совы, она ощущала себя той особенной, которой сама природа разрешила посмотреть и насладиться всеми её главными сокровищами. Нежно улыбнувшись, Хюррем вновь открыла глаза и увидела, что от тех дров, что сегодня с утра подкинули в камин, остались лишь маленькие, почти потухшие угольки. Видимо она все же заснула… Через полчаса ей принесли завтрак, а после и одежду, которую сегодня предстояло надеть. Увидев свой утепленный мехом прогулочный плащ, она с удивлением посмотрела на Эсму. Неужели Сулейман разрешил ей наконец-то свободно выходить из покоев? Означает ли это, что теперь она может отужинать вместе с остальными наложницами и насладится прекрасными танцами и пением рабынь? Возникшая после этих домыслов радость на мгновение приподняло ей настроение. Однако её счастье длилось недолго, служанка с сожалением в голосе объяснила, что это только для прогулки с Шах султан, которая выпросила у повелителя дать ей возможность насладиться последними хорошими деньками теплой осени. Сразу состроив кислую мину, чем рассмешила Эсму, рыжая с раздражением подумала, что Шах султан как-то слишком о ней заботится. Первый порыв остаться в комнате однако быстро прошел. Как бы хасеки не любила сестру повелителя, именно она сейчас исполнила одно из её самых заветных желаний последней недели: пройтись по широким дорожкам парка и вдохнуть прохладный осенний воздух. С черноволосой султаншей они встретились у входа в сад. — Хюррем! — воскликнула та и помахала ей рукой, привлекая к себе внимание. Женщина на это приветливо улыбнулась и направилась к ней. Вступив на вымощенную камнем дорожку и прикрыв глаза, чтобы яркое осеннее солнце не слепило её после тусклого освещения покоев, рыжая поняла, что в этот момент она готова целовать подол своему злейшему врагу за тот подарок, который Шах сейчас ей сделала. — Госпожа. — поклонившись, сказала Хюррем. — Для меня ваше приглашение было приятным сюрпризом. Я благодарю Вас за эту возможность побыть на свежем воздухе.  — Да, мне вчера пришлось долго уговаривать повелителя, чтобы он отпустил тебя со мной на прогулку. Он очень переживает за тебя, Хюррем, — с некоторой грустью обратилась к ней султанша. — не каждый способен вызвать у него такие чувства. Мой брат достаточно черствый и жестокий человек. Давай пройдемся? Сегодня прекрасная погода для этой поры, а тебе не мешало бы проветриться после пыльных покоев. Они шли по парку, и хасеки все никак не могла насладится тем ощущением покоя, которое она сейчас испытывала. То, о чем говорила Шах султан, она пропускала мимо ушей, жадно вдыхая свежий, холодный осенний воздух с едва уловимым запахом наступающей грозы. Хюррем рассматривала пожелтевшие деревья, касавшиеся своими кронами небес, вглядывалась в еще не распустившиеся бутоны роз, которые сегодня ей казались особенно красивыми. Она подмечала каждую деталь, на которую раньше бы даже не обратила внимание. Все то, что раньше казалось ей обыденным, сейчас приобрело другое значение, оно придавало ей ощущение свободы и просто детского восторга. Султанша, которая все это время шла рядом с ней, это заметила, тихо рассмеявшись, сказала: — О, Аллах, у тебя такой счастливый вид, будто исполнилась твоя мечта. — В какой-то мере это действительно так, я очень хотела прогулять по этим тропам. — улыбнувшись, ответила рыжая. Подошедшая к ним служанка, прервала их разговор и увела Шах султан в ближайшее крыло дворца. Как она поняла из отдельных фраз, которые до нее доносились пока они не ушли, что-то случилось с Эсмахан султан, дочерью султанши. Оставшись только в окружении прислуги, женщина почувствовала, как довольная улыбка появляется у неё на лице. Теперь на некоторое время она была предоставлена самой себе, что не могло её не радовать. Она бродила по дорожкам парка, касалась пожелтевшей травы и даже насобирала осенних листьев, которые сейчас были особенно красивы в своем разнообразии красок. Возможно этот день стал бы самым лучшим днем за всю прошедшую неделю, если бы она не услышала довольный смех Сулеймана. Она дошла до очередного поворота и увидела сцену, которая выбила весь дух из её груди. Повелитель был с женщиной. Возможно, это была новоприбывшая наложница, возможно, эту рабыню отправил кто-то ему в подарок, так как на ней еще было надето платье, если она не ошибалась, сшитое по последней венецианской моде. Она что-то рассказывала ему, жестикулируя каждую секунду, видимо, еще не особо знала язык и помогала себе таким образом, чтобы лучше передать все то, что она хочет сказать. Даже издалека было видно, что она была необычайно прекрасна, в своей красоте она сильно превосходила её. Чем-то она напоминала ей Махидевран, возможно овалом лица, а может быть волосами цвета вороного крыла. Мужчина вновь засмеялся, и рыжая очнулась от охватившего её онемения, почувствовав, как он своим смехом режет её сердце на части. От боли, которую она в этот момент ощущала, она не могла даже вздохнуть в первое мгновение, не могла даже пошевелить пальцем, потому что сейчас Сулейман, сам того не зная, медленно её убивал. После она не знала откуда у неё взялись силы, чтобы продолжить прогулку. Она не представляла, как у неё хватило мужества и терпения, чтобы натянуть на лицо глупую, счастливую улыбку и мило беседовать с Шах султан. Они ходили по саду еще около часа, и под конец у неё просто кончились силы, как душевные, так и физические. Уже во время их расставания, сестра повелителя вдруг задала ей вопрос, ответ на который её явно интересовал уже очень давно: — Хюррем, через неделю шехзаде Мехмет уезжает в свой санжак, поэтому я хотела спросить: ты последуешь неписаному закону гарема и как его мать поедешь вместе с ним, или же как в прошлом году останешься подле повелителя? Рыжая задумчиво посмотрела в помрачневшее от набежавших туч небо и сильнее закуталась в плащ, так как погода портилась и иногда задувал холодный ветер, неся за собой осенние ненастья. — Я не знаю, что Вам ответить на этот вопрос, султанша, я еще не думала об этом. — тихо прошептала женщина и поняла, что сказала правду: она не знала, что сказать, теперь у неё не было однозначного ответа, как несколько часов назад. На этой ноте султанша покинула её, оставив размышлять над произошедшими сегодня событиями. Её оставили в покое, будто сам Аллах дал ей время, чтобы разобраться в себе, понять, что она будет делать дальше. Вечером Афифе хатун сообщила ей, что повелитель будет ужинать с ней примерно через час. Ей было все равно. Её сердце будто застыло, позволяя ей не чувствовать ничего кроме усталости. Сулейман действительно пришел, принеся с собой в комнату запах тяжелых женских духов, которые, наверное, никогда не исчезнут из её памяти. Ужинали они молча, каждый был погружен в свои мысли, на её попытку завести разговор мужчина лишь отмахнулся какой-то небрежной фразой. Именно в этот момент она поняла, что приняла верное решение. Что сейчас ей не имеет смысла здесь больше оставаться. Поэтому в тот момент, когда осман встал из-за стола и направился к кровати, рыжая вдохнула побольше воздуха и быстро выпалила, будто опасаясь, что может передумать: — Повелитель, я прошу Вас отправить меня в Манису вместе с сыном.