The Best Combination Ever

The Used – Burning Down The House Ньют постоянно кусает губы. Томас замечает это в первый же день: ни одного разговора без этого не обходится. Он даже имя его запоминает именно так – ассоциируя с этими самыми губами. И сначала это кажется совершенно нормальным. Он ведь запомнил Минхо, как «парня с узкими глазами». Но потом Томас понимает, что Ньют не просто кусает губы. Ньют постоянно кусает губы. И каждый раз, когда он это делает, что-то вспыхивает внутри Томаса. Быстро, неконтролируемо и без сбоев. Искра Наверное, он сам — стог сухого сена, такого же, какие стоят недалеко от пастбища для скота. Томас не знает, как по-другому объяснить то, что происходит. Каждый чёртов раз он загорается, как промасленный факел, и приходится прикладывать много физических и моральных усилий, чтобы себя потушить. А Ньют ходит, как ни в чём не бывало, как будто он – невинная маленькая спичка, которая скорее лишь сама слегка обуглится, чем зажжёт хоть что-нибудь. Или он воображает себя свечкой, разгоняющей тьму ночью – Томас не знает, потому что не спрашивал. Иначе бы уже, наверное, сидел в Кутузке со связанными руками, под присмотром медяков. Он ходит целыми днями, как тлеющий уголёк, вечно напряжённый, с непроходящей головной болью и постоянным стояком, над которым ржёт уже половина Приюта. На это ему, в принципе, плевать – но даже во снах он видит прикушенную губу и светлые растрёпанные волосы, так похожие на языки пламени… Ах, да, языки. А ещё Ньют облизывает губы. Всё время. Томас глядит на то и дело мелькающий розовый язычок и думает: «Надо стать бегуном». Потому что если это зрелище будет у него перед глазами двадцать четыре часа в сутки (включая сны), то он просто взорвётся, как пороховая бочка. Бег не помогает. Нет, он, конечно, отвлекает и промывает мозги, но ненадолго, потому что Томас так или иначе возвращается в Приют. Да даже если бы не возвращался – у него слишком хорошее воображение, и вместо того, чтобы запоминать повороты, он считает, сколько раз за сегодня Ньют проделал свой зажигательный фокус. Минхо орёт и показывает ему фокус «ещё один пропущенный поворот – моё колено – твои яйца», но и это не особо помогает. Томаса хватает на три недели. Три, мать его, недели, во время которых он чувствует себя одновременно монахом и защитником слабых, потому что своим повышенным самоконтролем спасает чью-то задницу от изнасилования. Но лимит ангельского терпения заканчивается в тот момент, когда Ньют опять кусает губы, и они в Могильнике, и вокруг – никого… «Плохое место», — думает Томас, прижимая Ньюта к ближайшему дереву. – «Одни деревья. Он ведь может спалить здесь всё дотла». Ньют смотрит на него слегка испуганно и одновременно весело. У Томаса в памяти всплывает странный треугольник, нарисованный в какой-то тетради. Этот треугольник должен был помочь ему запомнить важную информацию: для распространения огня нужны три вещи.* Первое – это Легковоспламеняющийся материал. Ох, ну с этим проблем не будет. Вот он весь – ни малейшего понятия о росте и весе, но точно достаточно большой и до ужаса легковозбудимый. Господи, о чём тут речь, когда даже на расстоянии десяти метров от Ньюта он вспыхивает, как по щелчку. Самое время им соприкоснуться. Томас тянется вперёд и целует Ньюта, чувствуя, как губы сразу начинает жечь. Отлично, начало положено. Ньют, как ни странно, даже не сопротивляется и, похоже, не очень-то и удивлён: он тут же отвечает, обхватывая плечи Томаса руками и прижимая его ближе к себе. Томас не боится. Он, чёрт возьми, ничего не боится. Не прерывая поцелуй, он кое-как стягивает с бывшего бегуна его дурацкую кофту, так что тот остаётся в своей совсем-не-гейской-майке оранжевого цвета, и осторожно дотрагивается до выступающих ключиц. Язык Ньюта уже у него во рту, и между ними возникает какое-то почти ребяческое соперничество за лидерство; Томас побеждает, хоть и не уверен в том, что Ньют не поддавался. Они отрываются друг от друга только тогда, когда лёгкие начинает неприятно покалывать. Второе – это Кислород Его нет. Нет, и всё тут – Томас отчаянно открывает рот шире, вдыхает глубже, но ничего не выходит. Потом вдруг вспоминает, что имеется в виду кислород не у него внутри, а вокруг них, и успокаивается. Там он всё-таки есть – вон где-то недалеко поёт птичка. Странно, как он вообще умудрился обратить внимание на что-то, кроме задыхающегося Ньюта в своих руках. Это шок. Это просто шок. Томас ещё раз глубоко вдыхает и возвращается к такому увлекательному занятию, как поцелуи; но на этот раз он идёт дальше, спускаясь губами вниз по шее Ньюта, обводя языком бьющиеся жилки. — Томми… — стонет Ньют, и это — как сухая ветка, которая с треском исчезает в пламени, подпитывая его силу. Третье и самое важное – Горючее Томас резко отшатывается, пытаясь быстро снять свою футболку, путается в ней, злится сам на себя, но в конце концов справляется с этим сложным делом. И, когда его голова снова оказывается снаружи, видит, что Ньют за это время успел раздеться догола. И это уже не какая-нибудь жалкая ветка, это чёртов бензин. Томас снова набрасывается на него, прижимаясь всем телом, запуская руки в светлые пряди, и Ньют стонет сквозь поцелуй так, будто это – самое потрясающее, что он когда-либо испытывал. Томас верит, что так оно и есть. Он проводит руками по напряжённой шее Ньюта, чувствуя пульсацию под пальцами, и несильно толкается бёдрами вперёд. Трение Томас помнит, как это делается. Приставляешь палочку к дереву, зажимаешь между ладонями и крутишь. Если всё сделать правильно, появится тихое шипение и, в конце концов, огонь. Ньют шипит, когда Томас сжимает его член и начинает двигать рукой, рвано дыша ему в шею. Все составляющие на месте, реакция проходит успешно – Господи, Томас и не ожидал, что разбирается в этом так хорошо. Он чувствует, как его кожа плавится от соприкосновений с кожей Ньюта, но точно не собирается останавливаться. Опасность Даже несмотря на потерю памяти он помнит, что мама запрещала ему играть с огнём. И нет ничего слаще запретного плода. Пальцы Ньюта дёргают его ремень, и Томас вспоминает, что сам всё ещё в этих дурацких штанах, но у него не хватает силы воли, чтобы оторваться и снять их целиком, так что он быстро расстёгивает их и спускает ровно настолько, чтобы ничего не мешало. Ньют ныряет рукой под резинку его специальных-трусов-для-бегунов-ну-тех-что-для-твоего-да-я-понял, и шепчет «Томми», и Томас вздрагивает и стонет, опуская голову ему на плечо. Как же замечательно, что Ньют называет его именно так, а то «Чайник» уже в конец задолбало. Хотя, в какой-то степени, он действительно тот, кем его называют: чайник на огне, и сейчас его кровь кипит. Проходит несколько секунд, прежде чем они подстраиваются друг под друга и начинают двигать руками почти синхронно. А потом мозг Томаса отключается абсолютно и остаётся только прекрасныйвеликолепныйНьют, который сжимает его всё сильнее и не стесняется стонать так развратно, что от этого перед глазами появляются разноцветные пятнышки. Томас смотрит поверх его плеча и видит, как воздух искажается, ходит волнами, будто рядом горит огромный костёр. Жар Томас двигает рукой быстрее, а второй хватает Ньюта за шею и целует, кусая губы. Ньют смотрит на него совершенно расфокусированным взглядом. Это не может продолжаться долго. Они оба подходят к краю. — Давай, — шепчет Томас. – Я хочу увидеть, как ты кончишь. — Давай, — шепчет Томас, и ему горячо, горячо, горячо. Ньют дёргается, закатывает глаза и высоко, рвано стонет, изливаясь Томасу в руку. Боже мой. Самое потрясающее зрелище, какое Томас когда-либо видел. Он чувствует, что весь горит, пламя обволакивает его всего целиком… «Я и огонь. Огонь и я. Я и огонь. Агония»** Агония *** Как говорится, есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: как Ньют кусает губы, как Ньют облизывает губы и как горит чёртов огонь. На следующий день за обедом Минхо рассказывает, что видел в Могильнике абсолютно чёрный ствол дерева и выгоревшую траву вокруг него. Алби говорит, что они ничего там не жгли, а молний в Приюте не бывало никогда. Ньют опускает руку под стол и оставляет на ноге Томаса ожог. Томас согласен, что заслужил.