The Best Combination Ever

Halestorm – Familiar Taste Of Poison Томас не знает, как это всё началось. Нет, он думал об этом, правда. Но почему-то понять не смог. Наверное, это началось из-за того, как Минхо посмотрел на него в первый раз. Или как он посмотрел на Минхо. Томас запутался. Да, наверное, всё-таки дело во взгляде. Томас не знает, что в нём такого особенного, но Минхо смотрит на него не так, как на остальных. Это похоже на игру «кто дольше не моргнет», но вот только игра давно уже вышла за рамки. Любопытно, все вокруг видят, что между ними происходит? Догадываются, чем они занимаются, когда неожиданно оба исчезают, не сказав ни слова? Томасу кажется, что да, потому что он слишком явно краснеет от любой сказанной Минхо пошлой шутки. И всё же он не понимает, как они смогли вот так, моментально и не сговариваясь, понять, что один хочет того же, что и другой? Что они — два паззла, идеально подходящих друг другу? Звучит сопливо, но речь сейчас не о любви. Интересно, как Минхо просек, что Томас хочет, чтобы Страж бегунов просто взял и трахнул его, грубо, как собственную вещь? У него что, на лбу написано «я не против, чтобы меня нагнули»? Бред. Хотя, может, это на самом деле видно. Или просто его руки слишком заметно дрожали, когда они стояли рядом. Или Минхо слышал те тихие стоны, которые Томас изо всех сил пытался заглушить, когда тот обнимал его, стискивая сильными руками. Так или иначе через пару дней после прибытия Страж действительно нагибает его — молча, без объяснений и предупреждений, прямо в душе, куда в любую секунду могут зайти. Холодная вода стекает по волосам Томаса, попадает в рот, заливает глаза, и первые несколько секунд он опять думает, как так получилось. А потом уже не может думать вообще. Кайф Вот уж действительно — два паззла. Один идеально входит в другой… Они об этом не говорят. А о чем тут говорить? Нужный алгоритм до смешного прост, и даже если Минхо вносит в него какие-то изменения, Томасу ничего не остаётся, как подчиниться. И это тоже нереально заводит. Беспомощность Томас обожает чувствовать себя марионеткой на ниточках, когда ты не знаешь, какую из них дёрнут следующей. А ещё ему нравится то, что Минхо плевал на правила и на распорядок дня. Он может подойти в любой момент: когда они бегают по Лабиринту, когда Томас обедает, или чертит карты, или разговаривает с другими приютелями... Он подходит, легко обнимает за талию и тихо шепчет — его губы у самого уха: — Я. Хочу. Тебе. Вставить. Минхо всегда говорит прямо. И странно — такие довольно грубые слова заставляют Томаса всего покрыться мурашками. Мда. Он такой беспалевный, что, скорее всего, всем вокруг уже не просто известны их особые отношения— все уже наверняка травят на эту тему шутки, стараясь, чтобы Томас не услышал. Он уже не раз замечал, что, как только они с Минхо входят в какое-либо помещение, все остальные поспешно ретируются, оставляя их вдвоём. Интересно, это просьба Минхо или собственная инициатива? В принципе, Томасу всё равно, что о нём думают. Он получает то, что хочет, и это — та самая отдушина, которая ему необходима. Томас любит смотреть, как Минхо ухмыляется. Томасу нравится, когда Минхо издевается над ним и дразнит. Иногда Минхо переходит условные границы, и на теле Томаса остаются косые штрихи, которые затягиваются не так быстро, как обычные царапины. А уж сколько на нём синяков... Хорошо, что можно свалить это на падения в Лабиринте. Вот только он до сих пор не придумал, что делать с шеей — не скажешь ведь, что упал. На неё, чёрт возьми, просто невозможно упасть! Как неудобно устроен человеческий организм. И про укусы тоже ничего не скажешь — в Приюте нет животных с таким размером зубов. Только люди... Хотя чаще Томас доволен тем, что все могут видеть. Это как метки, как клеймо, как доказательства того, что он принадлежит Минхо. Он и в самом деле ему принадлежит. Минхо не нужно говорить ничего банального, вроде «ты мой». Это подразумевается почти автоматически. Томас не знает, были ли они знакомы раньше, но ему бы правда этого хотелось. Причины, как и смысла, нет, но почему-то общая настоящая жизнь кажется Томасу чем-то, что может связать их ещё крепче, чем сейчас. Пять минут назад Минхо стоял далеко — Томас знает это, потому что наблюдал за ним какое-то время, прежде чем отвернуться и продолжить вскапывать грядки: он занимается этим, когда они не убегают в Лабиринт, потому что не может сидеть без дела. Из такого положения не видно, что творится вокруг, но он всё равно чувствует, когда Минхо подходит ближе, чем на пять метров. Томас знает, что это именно он, и никто другой. Как он, чёрт возьми, это понимает? Шаги заглушает трава. Вокруг тишина. Магия? Нет, это всего лишь инстинкт. Томас ещё не определил: реакция как на самца или на хищника, но у него в любом случае подкашиваются ноги. Сильные руки обхватывают его сзади; дыхание Минхо опаляет его щёку, и они молчат, потому что нет смысла говорить. Томас секунду пытается бороться со своим желанием — просто из азартного интереса — но, как всегда, проигрывает, и, резко вырвавшись, идёт к Берлоге. Просто потому что иначе он бы встал на колени прямо там. Минхо идёт за ним. Минхо выгоняет всех. Минхо хватает его так резко, что он чуть не падает с лестницы, и целует, исследуя рот Томаса языком. Томас стонет и теряет весь чёртов контроль. Минхо отстраняется и смотрит на его распухшие губы. — Хочу увидеть этот милый ротик на своём члене, — воркует он, хватая Томаса за волосы и грубо оттягивая назад. Уже только от этого мир начинает плыть. Теперь в распоряжении Минхо его шея, с которой никогда не сходят синяки и отметины, потому что слишком часто появляются новые. Но Томас вырывается снова, и дело не только в неудобном положении: это игра. Хищнику не интересна легкая добыча. Он взлетает вверх по ступенькам, вышибает ногой дверь и в нерешительности останавливается около кровати. Ложиться или нет? А если Минхо захочет у стены? Или на полу? Томас оборачивается: Минхо медленно заходит в комнату, закрывает дверь, поворачивает ключ в замке и чуть приподнимает уголок рта. Ловушка Томас, собственно, и не собирался сбегать, но всё равно от этого почти незаметного движения член становится ещё тверже, чем был. Он встаёт на колени правым боком к кровати — грубая ткань на штанах натягивается сильнее, создавая тянущий дискомфорт, но Томас плевать на это хотел. К тому же, кажется, он всегда был мазохистом. Минхо улыбается шире, подходит к нему, глядя сверху вниз, и треплет по волосам. Потом ведет руку вниз, проводит по правому виску и щеке и кладет большой палец на губы. Томас втягивает его в себя и смотрит Минхо в глаза, и это опять тот же самый взгляд, с которого, кажется, всё началось. Левой рукой Страж расстегивает свой ремень; Томас помогает ему избавиться от штанов и замирает, глядя на большой, полностью вставший член. Минхо снова запускает руку ему в волосы, притягивая ближе, и Томас послушно наклоняется, беря в рот. Сначала легко обводит языком головку, потом надавливает чуть сильнее, и Минхо шипит, толкаясь навстречу. Томас расслабляет горло и заглатывает глубже, почти до основания. Понадобилось время, чтобы научиться этому, но теперь он чуть ли не профессионал. Минхо позволяет ему сделать ещё пару движений вверх-вниз, а потом дергает за плечи, поднимая и толкая к кровати. Томас падает на неё, и кровать расстроенно скрипит, вызывая у него улыбку: он знает, она ещё долго будет скрипеть, если вообще не сломается. Почему рядом с Минхо даже это его возбуждает? — Какого чёрта, — глухо выдыхает тот, подходя ближе, — ты ещё не разделся? Томас и сам не знает. Ему хватает несколько секунд, чтобы снять с себя всё, включая часы. Наверное, в прошлой жизни он учился на пожарного. Минхо грациозен, как какой-нибудь дикий зверь семейства кошачьих: Томасу приходит на ум леопард, когда Страж скрещивает руки и хватается за края своей рубашки, снимая её. Томас видит его широкую грудь, мускулистые руки и вздутые вены, которые выглядят так, будто его недавно ужалили. Это очень красиво. Но долго наслаждаться эстетической стороной происходящего Томасу не удается: Минхо ложится на него сверху и мучительно медленно проводит языком по нижней губе. Томас дрожит, пытается схватить чуть больше воздуха, и Минхо тут же пользуется этим, грубо заталкивая язык ему в рот. Грубая сила Томасу нравится то, как Минхо с ним обращается. Это точно не является пренебрежением или безразличием, но и ласковым или нежным такое поведение тоже не назовёшь. Это что-то посередине – лучшее для них двоих. И всё-таки как, чёрт подери, так вышло? Может, их специально подобрали друг другу? Может, Лабиринт — никакая не загадка, а Создателям просто была нужна горячая гейская порнушка? Честно говоря, последнее время Томас задумывается об этом всерьёз. Пару раз, лёжа без сил после очередного оргазма, он замечает снующих вокруг жукоглазов. Может, у всех остальных здесь тоже есть идеально подходящие для секса пары, а он просто не видит этого, потому что слишком занят? Минхо убирает руки с его талии и перемещает на задницу, сильно сжимая. Томас вскидывает бёдра, стонет ему в губы и тоже тянется рукой вниз, но Минхо перехватывает её и отстраняется. Его голос низкий и властный, подчиняющий себе. — Нет, детка, ты не будешь себя трогать. Так кончишь. Подо мной. Он встаёт — Томас чувствует неприятный холод и пустоту — и выуживает из-под кровати знакомую верёвку. Не то чтобы она была неотъемлемым атрибутом их игр, но появлялась довольно часто. Минхо привязывает руки Томаса к деревянной спинке кровати, а тот думает, что сейчас наверняка похож на астматика, схватившего приступ. Слегка дергает руками, просто чтобы проверить, и узлы затягиваются чуть сильнее — Минхо знает своё дело. Теперь Томас лишен возможности контролировать что-либо вообще. В глазах Минхо — страсть, похоть, желание, настолько сильные, что граничат с яростью. Расширившиеся зрачки сожрали радужку. Он хочет что-то, и он это возьмёт. Без разрешения и без предупреждения. Страх Это возбуждает похлеще всего другого. Адреналин, бегущий по венам, похож на наркотик, только для того, чтобы его получить, не нужно протыкать себе руки. Достаточно посмотреть в эти глаза — и забыться. Томас знает, что Минхо не сделает ему ничего действительно плохого. И одновременно понимает, что не знает ничерта. Убийственная смесь. Минхо встаёт на колени между его широко раздвинутых ног и подхватывает левое бедро, приподнимая его. Томас пытается выровнять дыхание и настойчиво требует прикосновений, но Минхо медлит, довольно глядя, как Томас беспомощно дергается. Потом поднимает правую руку, и Томас тут же обхватывает губами его пальцы — на этот раз средний и указательный — и чуть прикусывает костяшки. Он знает – Стражу это нравится. Минхо подготавливает его так же грубо, как он делает и всё остальное: резко двигает пальцами, не давая Томасу перевести дыхание и нагло ухмыляясь на каждый его стон. Самодовольства ему не занимать. В конце концов Томас сильно кусает его нижнюю губу и шипит: — Сейчас же, Минхо! Сейчас же, чёрт бы тебя побрал! — Не тебе мне указывать, Чайник, - откликается Минхо, но пальцы вынимает. Томаса посещает неприятное предчувствие, что ему ещё придётся заплатить за свою нетерпеливость: их неписанные правила разрешают подчинение, но не дерзость. Но, видимо, в этот раз Минхо не настроен его воспитывать – Томас чувствует его член между своих ягодиц и громко стонет, откидывая голову назад. Сейчас он весь – один сплошной комок ощущений, в котором нет места разуму и рациональности. Он просто большой пульсирующий комок… Минхо входит в него вопреки обыкновению аккуратно, и замирает, опустив голову Томасу на грудь. А потом стискивает его бёдра и начинает двигаться. Темп непозволительно медленный, Томас пытается сделать с этим хоть что-то, но Минхо только сжимает пальцы крепче, ограничивая его движения. Да, бёдра – ещё одно постоянно сине-фиолетовое место на его теле. И тут уже не прикроешься Лабиринтом – разве что у гриверов есть руки с человеческими пальцами, которыми они его ежедневно хватают. Боже мой, такой темп – это просто ужасная мука, особенно в положении Томаса, который не может даже помочь себе руками. Он до крови кусает губу каждый раз, когда живот Минхо касается его члена, но этого слишком мало. И всё же комок сплетается сильнее, весь перемещается в низ живота, Томас задыхается, Томас стонет, Томас дрожит… — Я... я сейчас... — еле выстанывает он, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Минхо опускает руку на его член и сильно сжимает у основания. Томас скулит и дергается, заставив спинку кровати затрещать. Это больно и хорошо одновременно, он балансирует на грани, на самом краю, и вот-вот сорвется вниз. — Нет, — низко рокочет Минхо. — Кончишь тогда, когда я тебе разрешу. Ты понял? Власть Минхо владеет им. Не только телом, но и разумом, и чувствами, и эмоциями: одно слово может подчинить Томаса и заставить его разрешить делать с ним всё, что угодно. Но ему это нравится. Господи, нет — он сходит от этого с ума. Восхитительная зависимость. Томас чувствует, как член Минхо пульсирует в нём, и не может думать ни о чем другом, кроме этого. — Ппп...понял, — голос какой-то тонкий и дрожащий — это не его голос. Или он всё это время притворялся? Минхо медленно подаётся назад и выходит из Томаса. Рука исчезает тоже. Томас разочарованно стонет и, задыхаясь, хватает ртом воздух. Тело прошивает судорога, он выгибается, упираясь в кровать затылком. Его колотит, как в ознобе. Руки слабо дергаются в путах — он их не контролирует. Он уже ничего не контролирует и совершенно ничего не соображает. Даже не удивляется, как Минхо умудряется сохранять относительное хладнокровие — мыслей просто нет, они превратились в один большой тяжёлый шар и бьются о его черепную коробку. Минхо опускается рядом на левый локоть и смотрит. Не касается, не говорит — просто смотрит, и Томас чувствует на себе этот взгляд, скользящий от лица по шее, ключицам и ниже, как если бы он был осязаем. Минхо улыбается. Дьявол во плоти — Такой красивый, — шепчет он и очерчивает указательным пальцем скулу Томаса. Кожа сейчас — как чёртовы оголённые провода, и прикосновение вызывает замыкание: Томас вздрагивает и стонет. — И такой чувствительный. Потрясающе. Член страшно пульсирует, как будто в нём сейчас собралась вся кровь в организме Томаса. Минхо ведет рукой дальше, рисует что-то у него на груди, явно наслаждаясь тем, как бурно Томас реагирует. Такое чувство, будто там, где Томаса касаются его пальцы, что-то проникает под кожу, разъедая её. Яд — Хватит, Минхо! — скулит Томас, и пытается вырваться. Зря — они оба прекрасно знают, что он делает это не всерьёз. — Ты говоришь неправильные слова, — мурлычет Минхо, поглаживая его бедро. Слишком близко. Воздух с хрипом выходит из легких Томаса, и он едва не кончает только от мысли о руке Минхо на своём члене. Это невыносимо. Томас знает, что от него требуется. Томас безумно хочет сдаться. Но так неинтересно. Ещё немного... он может сопротивляться ещё немного. — Иди в жопу! — выдыхает Томас, сжимая зубы. Успокоиться. Успокоиться. Минхо смеётся. — Это приглашение? — рука перемещается чуть ниже, сжимая ягодицу. Томас сходит с ума. Что с ним творится? Он чувствует, как яд проникает в него, поражая самые важные органы, отравляя сердце, разум и, чёрт возьми, даже душу. — По...жалуйста, — стонет Томас, сдаваясь. — Пожалуйста что? — рычит Минхо, убирает руку и хватает его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Томас видит — это глаза хищника, который вот-вот набросится на свою добычу. Он отводит взгляд. — Смотри на меня! Томас смотрит. Ему страшно — он не знает, почему. Он чувствует себя слабым, беспомощным, и это, похоже, самое великолепное чувство, какое только можно испытывать. — Пожалуйста... трахни меня. Минхо жмурится и мотает головой, будто хочет избавиться от какого-то наваждения. Томас только сейчас замечает, как тяжело он дышит. Минхо открывает глаза. — Ещё раз. Томас выгибается навстречу, не обращая внимания на верёвку, так близко, что его губы почти касаются губ Минхо. — Возьми меня, — шепчет он, и Минхо дрожит. Яд отравляет и его тоже. — Заставь меня кончить. Минхо отпускает его лицо; руки резко переворачивают Томаса на живот, причиняя сильную боль запястьям. Ему, собственно, плевать — он просто хочет дотронуться до жесткого матраца, ему необходимо хоть какое-то трение, но Минхо предупреждает это, подхватив его под грудь. Через секунду Томас чувствует сильный толчок, и захлебывается воздухом, рвано выстанывая что-то нечленораздельное. Чёртов Минхо изучил его до малейших деталей — он трахает Томаса грубо, входя под определенным углом и быстро двигая бёдрами. Крышу сносит совершенно, и, если бы его сейчас спросили, он бы не назвал даже своего имени. Томас уже не стонет — он просто хрипит, а Минхо рычит ему на ухо и кусает шею. Он чувствует: ещё немного, совсем чуть-чуть, о Боже, ещё, дааа... И Томас кончает, так ни разу к себе и не прикоснувшись. И ещё долго не может выровнять дыхание. Лежит, свернувшись клубочком, ощущая слабую дрожь, то и дело проходящую по телу, а Минхо смотрит на него так, будто он восьмое чудо света. «И тот, кто льёт мне в рот сей дивный яд, Сам знает, как потом уста болят» *** Наверное, яд уже слишком сильно проник внутрь Томаса — он чувствует его воздействие, даже когда спит. Наверное, это плохо и когда-нибудь убьёт его. Он не уверен, но слышал, что яды так или иначе убивают, вне зависимости от того, какой они природы. Возможно, он бы и смог найти противоядие. Но он никогда не станет искать.