The Best Combination Ever

Brian Bromberg – The Days Of Wine and Roses Минхо смеется так сильно, что, кажется, вот-вот задохнется и умрет. Во всяком случае, звуки, которые он при этом издает, точно похожи на предсмертные хрипы какого-нибудь животного, которое до этого пробежало марафон. Ньют даже на секунду пугается, хотя ему и самому ужасно весело. А все потому, что кто-то слишком нетерпелив. Нет бы подождать, пока все уснут, или хотя бы найти более уединенное место – нет, Минхо необходимо пристать к нему сразу же, как только закрылись двери Лабиринта. Поймать за руку, прижать к стене и заявить свои права на его рот. Не то чтобы Ньют совсем против – все и так прекрасно знают, чем они предпочитают заниматься, когда находятся ближе, чем на расстоянии трех метров – и не то чтобы он отрицает эти самые права, но все же поцелуи всегда казались ему не менее интимным, чем все остальное, и он не любил делать это в таких местах, где их могли увидеть. Но в этот раз Минхо какой-то слишком настойчивый и возбужденный. Ньют уже хочет спросить, не гриверы ли его так завели, но не может по той простой причине, что рот тут же оказывается занят чужим языком. Так что ему остается только неразборчиво мычать, непроизвольно подаваясь навстречу шарящим по телу рукам. Минхо прибежал позже всех, так что большинство приютелей сейчас уминают ужин, а остальные находятся достаточно далеко от них и, скорее всего, видят только две размытые фигурки за каким-то жалким кустиком. Это мелькает в голове у Ньюта в тот момент, когда он чувствует стояк Минхо, упирающийся ему в бедро, что заставляет его резко выдохнуть и залиться краской. Похоже, останавливаться Страж бегунов не собирается, и остановить его не получится тоже – о, за два года Ньют усвоил это слишком хорошо. Так что он даже не пытается сопротивляться, а просто прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как шершавые пальцы Минхо гладят его шею. А когда снова открывает глаза, видит совершенно ошарашенное, вытянутое лицо Чайника, от шока схватившегося за ветку куста. Ньют замирает, дергается – Минхо, естественно, не обращает на это никакого внимания – и тогда блондин пихает его в плечо. Минхо оборачивается и видит Томаса, который выглядит так, будто только что сожрал лимон. Целиком. Вот почему теперь Страж бегунов валяется на траве, безрезультатно пытаясь перестать ржать. Ньют тоже смеется, а Томас просто стоит и смотрит на них, переводя взгляд с одного на другого, и глаза его больше пятирублевых монет. Действительно очень веселое зрелище. Отсмеявшись, Минхо поднимается и вытирает глаза. - Ну и рожа у тебя была, Чайник! – восклицает он и хлопает парня по спине. – Жаль, что у нас здесь не фотоаппаратов! Я б повесил такую фотку у себя над кроватью. Ньют недовольно хмурится, но молчит. Минхо подходит к нему, берет за руку и целует в щеку. - Ладно, раз уж нас так грубо прервали, я пойду, нарисую схемы. Не скучай, детка. Томас стучит себя по груди, чтобы прекратить неожиданный приступ кашля. - Расслабься, Томми, - советует ему Ньют, усмехаясь. Минхо, уходя, кидает в его сторону короткий взгляд, в котором отчетливо читается ревность. И Ньюту это нравится. Чёрт возьми, ему нравится в Минхо все. Когда Ньют только попадает в Приют, Минхо смотрит на него лишь чуть более заинтересованно, чем на остальных. Этого оказывается достаточно, чтобы нечто необъяснимое начало происходить между ними. Нечто странное, невидимое глазу, на каком-то другом уровне восприятия. Ньют чувствует это почти сразу – у него начинают дрожать ноги и кружиться голова, хотя в первый раз он списывает это на долгое путешествие в Ящике. А потом понимает, что это происходит каждый раз, стоит ему только увидеть Минхо. И этому невозможно сопротивляться, это вызывает привыкание, если не зависимость, так что Ньюту хочется видеть его все чаще и чаще. И он становится бегуном, и теперь Минхо смотрит на него уже совершенно по-другому. Слишком внимательно, слишком пристально… Ньют чувствует этот взгляд, даже когда стоит к Стражу спиной. Первый их поцелуй случается в Лабиринте. Смесь страха и желания сшибает Ньюта с ног, и ему приходится схватиться за обвивающий стену плющ, чтобы не упасть. Он жутко смущен, чего нельзя сказать о Минхо, тут же начинающего по-хозяйски его лапать. Но, несмотря на стыд, Ньют безумно хочет, чтобы они зашли дальше, потому что он опьянен и потому что поцелуй… что, черт возьми, значит простой поцелуй?! Но проклятый Лабиринт портит все, напоминая о том, что их время истекает, и им приходится бежать, и им приходится забыть, и им приходится делать вид, будто ничего не произошло. Тогда Ньют понимает, что ожидание и неопределенность – самые мучительные вещи на свете. А через пару дней Минхо будит его посреди ночи, тащит в Могильник и заставляет забыть о всех сомнениях и всех проблемах. Ньют не может понять, почему, когда он находится рядом с этим до жути наглым, грубым и бестактным парнем, то кажется, будто он напился крепкого вина: любой контроль отправляется ко всем чертям, тело перестает подчиняться приказам, и он совершенно теряет голову. Не может понять и не может этому сопротивляться. Солнце заходит, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. Ньют стоит, максимально закинув голову, и глядит на этот желтый шар, и все вокруг кружится, притворяясь нереальным. Он прикрывает глаза и отклоняется назад еще чуть-чуть, отрывая левую ногу от земли и балансируя только на правой. Ньют даже сам не может понять, падает ли уже или еще сохраняет хрупкое равновесие. Такое чувство, будто он летит. Головокружение Ньют слишком поздно понимает, что на самом деле летит, и внутреннее готовится почувствовать боль, но вместо этого чувствует подхватывающие его сильные руки. Минхо держит его крепко, но нежно, и Ньют фактически лежит на его руках. Он все еще не открыл глаз, и поэтому только чувствует, как Минхо наклоняется к нему и целует, чуть оттягивая нижнюю губу. И это так потрясающе приятно, так тягуче-сладко. Сладость Ньют хочет податься навстречу, углубить поцелуй, но из такого положения не может ничего сделать. — Поставь меня, — шепчет он, открывая глаза и проводя пальцами правой руки по щеке Минхо, но тот не слушает его, а вместо этого подхватывает блондина под коленки и берет на руки, широко ухмыляясь. Ньют за два года уже устал говорить, что ему не нравится чувствовать себя гребаной невестой, но он все же негромко возмущается, скорее для вида. А потом резко замолкает, закрывает глаза и обвивает шею Минхо руками, втягивая в поцелуй. Земля качается, пока Страж несет его, и Ньют чувствует себя тополиным пухом, медленно планирующим с дерева на землю. Легкость Минхо вжимает его в стену, только опустив на землю, и поэтому Ньют еще несколько минут не может понять, где находится. И только когда Минхо переходит на его шею, обводя языком кадык, он видит картографическую, в которой тут и там валяются листки со схемами. Ньют не хочет их видеть. — Почему... ааххх... почему именно сюда? — стонет он, пока Минхо оставляет засос над его правой ключицей. — Потому что в Берлоге слишком много народу, а здесь никого, — откликается тот, задирая Ньюту майку. Ньют чувствует прохладные пальцы, поглаживающие его ребра и живот. Дрожь И так всегда — стоит только Минхо к нему прикоснуться, как его начинает колотить, словно в лихорадке. Необъяснимая реакция его до жути странного организма. Хотя, ему, безусловно, это нравится. Потому что в руках Минхо он чувствует себя каким-то... Боже, необыкновенным. Частью чего-то большего, чем он есть. Минхо поднимает его майку выше и покрывает мышцы пресса короткими, легкими поцелуями. Ньюту становится щекотно, и он смеется, пытаясь вывернуться и сбежать, но Минхо крепко держит его за бедра и проводит языком по выступающим тазобедренным косточкам, заставляя Ньюта задохнуться и вцепиться в его широкие плечи. — Снимай, — безапелляционным тоном говорит бегун, чуть дергая ткань майки, и Ньют послушно снимает, отбрасывая ненужную вещь в сторону. А потом безрезультатно пытается заставить Минхо встать, но его тонкие руки против этих бицепсов — все равно что хрупкий прутик против ствола дуба. Так что Минхо продолжает делать то, что ему заблагорассудится — стягивает с Ньюта штаны, оставляя укусы на его бедрах и скользя руками по груди. Ньют тихо стонет и чувствует, как все тело покалывает, будто тысячей маленьких иголок. Все вокруг теряет форму, плывет, и единственное, что остается — Минхо и его будоражащие прикосновения... Туман Ньют теряется в ощущениях; мысли путаются, мутнеют и кажутся такими далекими, совершенно незаметными и неважными. Иногда какая-нибудь из них выплывает на передний план и безостановочно пульсирует, но даже тогда не обретает смысла. И это потрясающе. Ньюту безумно нравится не заботиться ни о чем. Беззаботность Губы Минхо плотным кольцом обхватывают его член, и Ньют вцепляется в его волосы, кусая губы, чтобы не стонать. Минхо говорит, сдерживать себя — это дурная привычка, но тут уж он сам виноват: за два года внезапного секса буквально под носом у других приютелей Ньюту так или иначе пришлось научиться быть тихим. Любопытно, как он выглядит со стороны, когда внутри все взрывается и кружится, грозя скорым обмороком? Ньют только успевает об этом подумать, как вдруг оказывается в другом углу комнаты и видит их двоих: голову Минхо напротив своего живота; широкие, мускулистые плечи, чуть ли не в два с половиной раза превосходящие его худенькие бедра; собственные пальцы в черных волосах... Ньют успевает еще увидеть только то, как его тело вздрагивает — и возвращается туда, где ему и полагается быть, резко вдыхая, как если бы все это время он находился в безвоздушном пространстве. Еще один из плюсов его нетрезвого состояния — он начинает видеть совершенно фантасмагоричные вещи. Минхо выпускает его член изо рта и, схватив за руку, дергает вниз; Ньют вскрикивает от неожиданности и падает на бегуна. Они оба оказываются на полу. Ньют неожиданно смущается и неловко пытается встать, но Минхо обхватывает его руками, прижимая к себе. — Ты когда-нибудь убьешь меня своими острыми локтями, — ворчит он, и Ньют целует его, чувствуя терпкий привкус на губах. Горечь От нее все равно никуда не деться, она так или иначе есть — в каждой секунде, которую Минхо проводит в Лабиринте, а Ньют мучается от неизвестности и страха, что тот не вернется; в каждом следующем умершем приютеле; даже в самой этой комнате и находящихся тут картах. Это больно, это страшно, и это — то, что Ньют хочет стереть, забыть, не видеть... Минхо как нельзя лучше помогает ему сделать это, проводя губами по шее, заставляя опять задрожать. Потом вдруг резко отстраняется, опуская Ньюта на пол, и молча указывает на его штаны, застрявшие на щиколотках. Ньют быстро избавляется от них и от ботинок, глядя, как Минхо стягивает футболку, схватившись за воротник сзади, а потом так же быстро снимает брюки. Они замирают, глядя другу другу в глаза, и Ньют чувствует эту до предела натянутую линию, которая их соединяет. Напряжение Минхо не выдерживает первым — в мгновение ока сокращает расстояние между ними и подминает Ньюта под себя. Холодный пол создает сильный контраст с горячим телом бегуна и заставляет Ньюта всего покрыться мурашками. Минхо целует его — глубоко, страстно, и Ньют отвечает, обвивая руками крепкие плечи. А когда открывает глаза, то видит прямо над ними край стола, кажущийся размытым из-за переполняющих его эмоций. Через секунду он чувствует руку между своих ягодиц и тихо стонет, подаваясь навстречу. Минхо несвоевременно терпелив и аккуратен, а Ньюту хочется его всего, всего и сразу, прямо сейчас и ни мгновением позже. Он мечется от нетерпения, кусает губы, стонет, в конце концов просит — и Минхо наконец выполняет его просьбу и медленно входит в горячее, податливое тело. Ньют теряет все связи с реальностью. Опьянение Он пьян Минхо. Он просто им пьян. Минхо сводит его с ума, и чем дольше они вместе, тем сильнее его воздействие. Он дарит Ньюту какое-то гипнотизирующее, соблазнительное состояние блаженства, почему-то похожее на полет. Вокруг них разбросаны карты Лабиринта, одна свисает с края стола, почти касаясь черных встопорщенных волос Минхо, но Ньют ее не видит, не видит. Забытие Потому что Ньют не помнит ни где он, ни кто он, ни что его ждет; он помнит только, что этот парень – это его Минхо, которого хочется поцеловать. И он целует его так, как будто его мучает жажда, жуткая, невыносимая жажда… Минхо находит его праву руку и переплетает их пальцы, увеличивая темп толчков. Потом отрывается от губ Ньюта и смотрит на него совершенно неадекватным взглядом. — Быстрее, — просит Ньют, потому что ему мало, мало, мало; но получается настолько тихо, что он сам не слышит. Дыхание сбилось к чертовой матери, так что он ждет еще одной волны удовольствия, проходящей по телу, и надрывно стонет: — Быстрее! На этот раз получается достаточно громко, и Минхо удовлетворяет его просьбу, снова впиваясь в губы поцелуем. Ньют вцепляется в его плечи, оставляя на них неглубокие царапины, и подмахивает, мыча что-то невнятное. А через полминуты чувствует, как дрожь, возрастая, превращается в судорогу, вводящую тело в какое-то потрясающее, неописуемое состояние… Эйфория «В моих мозгах какой-то сбой – Ведь каждый день я пьян тобой» *** Ньют не знает, почему не сделал этого раньше, но в следующий раз, когда они отправляют Создателям записки, он просит прислать семена винограда. Он получает их в тот день, когда солнце исчезает с небосклона. А они все равно прорастают.