На осколки

      Бардовое легкое пальто нараспашку, туфли в тон, и то ли черное, то ли темно-синее платье, сумка-клатч на запястье, длинные серьги-цепочки, светло-каштановые волосы до плеч, растрепавшиеся кудри домашней завивки, темная помада, и тонко подведенные карие глаза — она была красива вначале вечера, но сейчас? Гулять по улицам посреди ночи молодой женщине было откровенно опасно. По мосту изредка проезжали машины, нарушая только-только наставшую тишину. Было почти три, парой часов раньше в самом центре города было страшнее, группы молодых людей пытались пристать, отвесить сомнительный комплемент, обдавали нетрезвым свистом или нестройными смешками. Мерзко. Но возвращаться домой было еще хуже. Она вздрагивала от одной лишь мысли, что переступает порог пустой, темной квартиры и останется один на один со своими мыслями, чувствами и воспоминаниями. В толпе было легче: отвлекали голоса, звуки, движения. Молодежь выбиралась из кафе и клубов на улицы, предвещая веселые и свободные летние ночи. Первый по-настоящему весенний ветерок трепал волосы, пахло молодой травой и эти два таких простых атрибута середины апреля не давали думать о плохом.       Дугообразный мост, пешеходная часть которого была выложена чем-то, отдаленно напоминавшем брусчатку, был хорошо освещен фонарями. Она долго простояла, облокотившись на ограждения и рассматривая город через призму водной глади. Внизу оранжевые полосы причудливо подергивались рябью по велению ветерка, неоновые вывески яркими пятнами маячили вдалеке, отсветы фар авто давали редкие резкие росчерки, вспарывающим ровную поверхность подобно ножницам.       И все-таки решение идти домой было принято, сколько можно прятаться и убегать от того, что все равно предопределено, не сегодня, так завтра — какая разница. Она с силой ударила руками по бортику, отталкиваясь всем корпусом, бросила прощальный взгляд на горевшие всеми цветами оживленные улицы и побрела в сторону от них. Первые же шаги вышли поразительно неуклюжими — за столь долгое время, проведенное на каблуках, пришлось расплачиваться болью в затекших щиколотках. Сразу вспомнилось, как легко подворачивалась правая нога даже в балетках, что говорить про классическую шпильку или того хуже — экстремальную платформу. В юности, из-за глупого следования моде, она изуродовала себе ногу многочисленными вывихами и подвывихами, растяжениями всего, что только можно растянуть; тогда травматолог местной больницы принимал ее без очереди, называя постоянным клиентом. Из-за обид на прошлую себя — малолетнюю идиотку — она со всей возможной злостью пнула подвернувшийся камушек, и плевать, что лакированная обувь наверняка пострадает.       Маячивший мужской силуэт впереди отрезвил. Глубоко вдохнув и резко выдохнув, она выпрямила голову и сделала пару шагов, входя в более яркий круг света, почти лицом к лицу с неизвестным.       Молчание. Только сердце замирает, а потом пускается вскачь.       — Здравствуй, — почти одновременно.       — Что ты тут делаешь? — на выдохе.       Его губы трогает легкая улыбка, такая очаровательная, такая по-детски открытая, а в ее глазах скачут смешинки, на раз убирая всю грусть и тоску.       — Отвечать тоже будем вместе? — произносит он и берет ее ладонь в свои руки.       — Нет уж, давай по очереди, — она, не отдавая себе отчета, сжимает его пальцы, — но ты первый.       — По работе занесло. Даже рад побыть несколько дней дома, пожимает он плечами и глядит так, словно прожигает насквозь своими невозможно голубыми глазами.       — А почему тут так поздно?       — Перелеты. Привык, что времени суток для меня не существует. А что ты здесь делаешь? Ночью. Одна.       — Неудачное свидание, — она отводит глаза, глядя куда-то в темноту.       Почему этому человеку так легко признаваться в том, что не клеится в личной жизни, почему ему вообще можно сказать все как есть — честно и без прикрас? Почему рядом с ним легко и спокойно, как никогда и ни с кем не было до, и уже точно не будет после.       — Опять? — он удивленно вздергивает брови. — И кто же этот несчастный, упустивший лучший цветок в этом городе? Только не говори, что прыщавый сокурсник. Еще одной подобной истории я не перенесу.       Перед ним не стыдно за свою не особо умную и чистую юность, за свои прошлые выходки. Да и можно подумать с их прошлой встречи что-то принципиально сильно изменилось.       — Нет. Он бизнесмен. У него гостиница в нашем городе. А я у него секретарь. Была. До сегодня, — женщина совсем сникла, опуская голову на грудь, закрывая лицо густыми кудрями.       — Эй, — он приобнял ее за плечи, — ты чего? Не вздумай тут мне реветь. Слышишь? — мужчина прижал ее к себе и поцеловал в макушку. Поглаживая по волосам. — Все будет хорошо. Пойдем домой, ты замерзла, а у меня есть чай, настоящий, а не эта глупость в пакетиках.       — Не могу, — прошептала она, выныривая из таких теплых объятий, давя немилосердно в себе порыв повиснуть у него на шее и никогда не отпускать, — нога болит.       — Глупышка моя…       Он подхвати ее на руки, словно она ничего не весила, и побрел прочь от предрассветного города в темноту, туда, где скрывались все черти их измотанных жизнью душ.