На осколки

      — Я его люблю       Горнолыжный курорт. Поздний вечер. В домике, на веранде которого они стоят, горят почти все огни, освящая небольшой участок идеального ровного белоснежного полотна, которое перетекает в серый цвет, а затем полностью сливается с оттенками ночи.       — А я люблю тебя.       В католическое рождество здесь полно народу со всего мира, особенно много южан, которые хотят провести новогодние праздники в соответствующей атмосфере. Угораздило же их встретиться именно здесь. Именно сейчас. Именно так.       — И что?       Вдалеке мелькают огоньки элеватора, ненавязчиво напоминая, что в этой словно замороженной зимней картине есть жизнь.       — Не знаю. Дай мне шанс.       Он смотрит на нее своими невероятно красивыми для мужчины зелеными глазами, в которых читается отчаянная мольба, еще не просочившаяся в достаточной мере в уверенный спокойный голос.       — Он у тебя был.       Она бросает на него лишь короткие взгляды. Опираясь на перила локтями, она смотрит в ночную даль, разглядывая единицы фонарей около других таких же домиков. Зачем она осталась.       — Я знал тебя другой, — огонек сигареты мелькает в пальцах, он тоже опирается о перилла, подражая ее манере. — Наивной, открытой, испуганной, — он усмехается. — Но ведь ты меня любила? Хоть немного, хоть чуть-чуть?       Она качает головой, продолжая вглядываться в даль. Ее ждут в доме. Ждут, чтобы доделать пирог и устроиться у камина на искусственной шкуре с бокалом вина.       — Года два думала, что да. А потом… Нет, это была не любовь. В той ситуации я была в таком отчаянии, что на твоем месте мог оказаться любой. Я бы согласилась на все, лишь бы найти успокоение.       Поразительная тишина, даже звуков из дома не слышно, хотя в гостиной собирались играть в мафию, а на кухне толклась прорва народу. Только легкий ветерок иногда нарушал тишину, шурша мехом на воротнике и наушниках.       — Я хочу права на второй шанс. В конце-концов вы даже не женаты.       Она отталкивается от перилл, сильно качнувшись на пятках. Ей смешно. Слишком смешно. И непонятно, как столь взрослый и серьезный человек, может просить о подобном. Неужели он не понимает, что поздно? Что ее ждут? Что в духовке наверняка горит пирог, а вино греется в бокалах?       — Знаешь, я не променяю его ни на кого. Я не знаю, что было бы у нас, сложись все иначе, но наверняка ничего общего с тем, что есть у меня сейчас. Он — единственное, что для меня важно. Он — та самая сила, которой мне так не хватало.       Он некрасиво тушит сигарету о бортик. Вбрасывает в пепельницу, что стоит в углу. Его улыбка — грустная, смазанная. Он действительно знал ее другой: глупой девочкой, которой можно было вешать любую лапшу на уши. Теперь она действительно не та, что раньше. Совершенство из нее сделал другой, и это очень горько признать, потому что потенциал он видел еще при первой встрече, но он никогда не помог бы ей его раскрыть, потому что не любил сложности.       — Мне очень жаль, что я влюбился в тебя только сейчас.       Она рассмеялась в голос. Развернулась на пятках и на ее лицо легла полоска света. Дверь была приоткрыта, а в щелку виднелся знакомый свитер с серо-голубым рисунком. Кусочек ткани приковал все ее внимание, но волна тревоги тут же исчезла, оставляя место уверенности и правильности ситуации.       — Нам не надо было даже начинать это разговор. Он ничего бы не изменил — я его люблю.