Ende des Schweigens

- Тот, кто не желает сражаться в этом мире вечной борьбы - не достоин жить. Той ночью ему снился один сон за другим - не скрытый за вуалью темноты. Ему снилась мать - чернильная клякса на чистом снегу, ему снился дядя - пуля, навылет вспахавшая его ключицу, ему снилась Петра - луч солнечный, растопивший горечь в его горле, не обуглив края души, не добравшись до дна. Почему так, и почему именно в таком порядке, он не знал. Метель запершила в горле, замела инеем голые обглоданные поля, била бы в лицо наотмашь, не будь такой тихой, такой бестелесной - крадучись низко к земле, мимо него пробежала худая молодая лисица и, не спеша, скрылась в тумане, будто бы и не боясь. Ривай задержал дыхание, словно силясь умереть во сне, и тут же проснулся - без свиста выдыхая сквозь зубы. Он долго лежал без сна в постели на спине, как покойник, проматывая в голове тусклые фрагменты. Мать - кровавая слеза на его платке, вот она: голубоватая бледная кожа, светло-серые глаза, завеса из черных волос. Длинные, они кольцами вились на концах по белому снегу, выбиваясь из-под старого покрывала. Ее хоронили в чем померла, дырявое платье на голое ссохшееся тело продувалось всеми ветрами, и он подумал было тогда, как же холодно было бы маме, если бы она была жива.  Кроме него, старого гробовщика и дяди никого там не было, Ривай помнил. Отцом его был один из тех безымянных людей, с которыми закрывалась Кушель от него в комнате и до его рождения, и после; он не пришел, а должен был, Ривай не видел его даже на снимках, хотя бы мельком, не надеялся увидеть когда-либо. Он не нуждался в отце, не нуждался в матери, как сейчас помнил - низкорослая утончённая женщина в черном платье с белым воротничком, на изломе той самой улыбки, словно сложнее для нее в мире нет ничего, кроме как улыбаться. Она, словно оторванное воронье крыло в их последнюю встречу, лежала в заеденном молью покрывале у пустой ямы, и последнее, что помнит Ривай, как равнодушно дядя Кенни помогал гробовщику закапывать могилу, сгребая острым мыском туфли снег в неглубокий прорыв. Дальше было забвение. Пропасть. Вересковая пустошь. Ненависть к ней, слабой, беспомощной, оставившей его с миром один на один - с жестоким своим старшим братом, что с младенчества взращивал из него машину для убийств, не давая продыху, но не пустившимся в погоню, когда он, изнуренный болью и ненавистью, бежал из-под его опеки в самый бедный и нищий район Берлина, - питаться объедками и спать в пустой коробке, застеленной кучей тряпья. Он хорошо помнил тот день, как бросил ему под ноги краюху хлеба светловолосый мальчишка с голубыми глазами и как бестактно возмущалась этому его зеленоглазая подружка с торчащими хвостиками, дурочка - она позже стала первым камнем преткновения в нерушимости их дружбы, Ривай был готов. Всех их, теплых и рыжих, манили стылый холод и тьма его души без дна, всех их любили - несчастные, - светлые и чистые, каким бы он никогда стать не смог. Любовь и убила их в итоге - ибо не достоин жить тот, кто не желает сражаться в мире этой вечной борьбы, так? Так... У того, последнего, волосы тоже были светлые и глаза голубые, как ясный день - тот, последний, подал ему руку, накануне самостоятельно втоптав его в грязь, тот, последний, всё знал про рай, медленно погружая его в кипящий ад, тот последний спас ему жизнь для того, чтобы дать понять - что такое настоящая мучительная смерть. Впрочем, он тоже был хорош.  Он хмурился, плевался словами, словно ядом, испепелял взглядом любого, кто смел к нему заговорить, но оказался ведомый следом одной лишь спокойной улыбки, ясного взгляда сверху вниз, ровным, тихой, затаённой силы полным: "Думай о возвышенном".  - О каком таком возвышенном, ты, черт подери, говоришь? - стоял, гнулся словно дерево под ураганным ветром, придавив плечи военным плащом, ни один мускул не дрогнул.  - Наша Родина. Наше Отечество, Ривай, - пропускал мимо ушей грубую фамильярность, как смел вообще бывший мальчишка, которого он вытащил из грязных трущоб, спасая от смерти в нищете, говорить с ним в таком тоне, якобы. Синее пламя тлело на радужке прохладного взгляда, не пылало ярко, не сжигало всё на своем пути, дышать было больно его жаром разве что. Когда-то. - Наша... Родина? Ты имеешь ввиду, кусок земли? - скалился тонко, жестко изгибал бровь, невдомек было машине для убийства, как можно жить еще ради чего-то, жаль - такая мотивация и правда не для всех... - Родина - не кусок земли, не площади и территории. Родина - это люди, ради которых ты живешь. - Плохо, Эрвин, очень плохо. Я не живу ради людей и уж точно - за них не умираю. Умный благородный Фарлан не в счет. Он отказался от всего этого дерьма, бросая его одного на раздорожье чужих судеб - совесть, как он сказал, мешала ему совершать все эти бесчеловечные и низкие поступки, хотя они оба отлично знали, что ничего, кроме отупевшего чувства любви к их общей подруге, не движет и никогда не будет двигать им так сильно, как это. Изабель немного не доросла до "роковой". Она была младше них на два года, легкомыслие и глупость брали верх, когда она простодушно в упор не видела болезненных взглядов того, кто хотел бросить к ее ногам весь мир, ни на секунду не отводя глаз от мрачной напряженной спины того, для кого и мира-то не существовало. Изабель немного не дожила до роковой, хотя могла бы - она была такой же слабой, как мать, как влюбленная по уши Петра, как... Как.  Фарлана долго ждать не пришлось. Фарлан выбрал Родину - его Родиной оказалась болтливая девочка с мечтательной улыбкой, его нашли убитым через неделю после ее гибели, - Фарлан был сильный, но отсутствие желания сражаться впору приравнять лишь к самоубийству, и это было верным и бесспорным, как короткая жизнь в муках - как неизбежная смерть. Все умерли - он остался.  Призраки прошлого сливались с его телом, он бежал от них, словно крыса с утопающего корабля, он помнил, это не поддавалось забвению и было лишь делом привычки - даже когда желания существовать не оставалось, словно каленым железом на изнанке сознания было выжжено, - никогда не будет достоин тот, кто не сражается до последней капли крови, до финального вздоха, покорно сложив на груди крест на крест руки.  Может, он боялся смерти? В Бога он не верил, о рае не мечтал, жизнь свою осквернил - души у него было и нет, да и телу не над морем пеплом, не в сырой земле с миром, не одиноко гнить в подворотне. - На корм собакам мне, и дело с концом.  Выдыхал коротко, сухо, ветер трепал полы плаща и падающие на лицо пряди, синюшные пальцы стискивали у горла воротник, скрывая нашейный платок от капель чужой крови - раз-два-три, провернуть рукоять ножа по часовой стрелке, острым слухом ловя, как ворочаются со скользким хлюпаньем внутренности, крошатся ломкие ребра, лопаются тонкие сосуды, затапливая легкие до глухого бульканья, это... Это смысл его жизни, так смысл? Смысл о чем либо жалеть тогда? Этой ночью ему снился один сон за другим - не спугнул их ни один крик во тьме. Ему снился Фарлан - трепыхающийся голубь в чужих силках, ему снилась Изабель - язычок пламени, опаливший его белые перья, ему снился командир Смит - сложив ногу на ногу, он сидел в высоком кресле с накинутым на плечи нацистским плащом, поглаживая одной почему-то рукой ту самую костлявую лисицу, свернувшуюся клубком у него на коленях. Ривай спустил ноги с кровати и низко к коленям опустил отяжелевшую голову. Свои сны он вещими никогда не считал - его сны были олицетворением его подсознания, и эта ночь была ночью воспоминаний. Его сны не иначе, как кошмарами, нельзя было назвать, и это было до боли просто. До смеха. Он собрался быстро - сон, как рукой сняло, - стояло солнечное снежное утро. За стойкой ресепшена с ним поздоровался какой-то мелкий, смахивающий на зека парнишка с по-детски выпученными глазами и выбритой наголо головой, он скептически хмыкнул в ответ, не ожидая большего, неспешно вышел на улицу. На часах мигало шесть тридцать, на улицах - ни души, на углу гостиничной лестницы только ждали кого-то двое: под два метра мужик в русской шапке-ушанке и стриженная под мальчишку молодая женщина в сиреневом берете - где-то Ривай уже видел её... - Ты уверена, что она помнит про сегодня? Она такая беспечная, скорее всего, напрочь забыла. - Она беспечная, но не безответственная, Майк, на крайний случай поднимусь к ней в номер, если не выйдет через пять минут. Ривай смерил их взглядом в пол-оборота и, потеряв всякий интерес, резко надвинул на лоб капюшон. Чье-то еще лицо ему почудилось в участившемся внезапно снегопаде, но ему было всё равно. В открытом поле даже он был не воин, но здесь... Призраки прошлого крались за его спиной, он бежал от них, словно зверь из опустевшего цирка, Ривай помнил-помнил-помнил, и это...  Это не поддавалось избавлению.