Ende des Schweigens

Дым поднимался прямо от земли – из-под. Он шел на свежий воздух – и ему сперло дыхание от этого. Горло свело желчной горечью, дыхание – что через отекшие легкие мертвеца, месяцы покоящегося под толщей воды. Они, синие, распухшие, налившиеся преснотой с гнилостным запахом рыбы, не слушались – Ривай потянулся за сигаретной пачкой во внутренний карман, - но вместо этого протер руки платком, силясь растереть это вместе с верхним эпителием. - Запахло жареным, мистер Аккерман, - Пиксис с наслаждением вдохнул уличный воздух, шутил дочерна неудачно, вышедший за ним по пятам – он бы мог обидеться, если бы не был самим собой, но увы и ах. Шуток Ривай не понимал, сарказм пропускал мимо себя, а фраза «Сейчас ты умрешь», из его уст, на практике оказывалась истиной из истин, он никогда не обещал того, чего не мог выполнить: это вызывало уважение коллег, погружало в ужас жертв и врагов, в истинный восторг приводило полоумных по типу старика, стоящего рядом, по типу дяди-садиста, продававшего тело его матери, по типу… По типу. Дым оседал на одежде и волосах, и Ривай подумал, что по приходу обратно затеет стирку, не отмыться, не сбежать было от этого запаха. Так… Тлели костры хвойных лесов, так пылало пожарище из чужих вещей в поле под открытым небом, так горели живые тела, разрываясь от криков в закрытых бункерах, и что-то… Что-то еще. Так с серным шипением кровь испарялась с его рук, где в сне, жутком и реальном, он парил в небесах, вгрызаясь клинками в чью-то огромную плоть, путаясь в жестких узких тросах, жуть какая, надо же. - Эй, коротышка… Лови меня. Ривай дернулся и обернулся. Никого, кроме него, здесь больше не было – старика и след простыл, - на снегу таяли отпечатки его следов, дворовая кошка, выгнув спину дугой, прошмыгнула мимо, звенел-дребезжал в голове вкрадчивый голос. «Удивительно дело, мистер Аккерман…» Ривай тряхнул налипшей на лоб челкой и выудил из кармана спичечный коробок. Потрясающее, восхитительное, просто великолепное дело – вчера она утонула каблуком в снегу, швыряя на стойку пару перчаток, сегодня впивалась невозможными развратными губами в губы потерянного дурачка, что называла Моблитом, пряча лицо за мертвым сухоцветом, - а завтра ползать будет в его ногах, подтягиваясь веточками-руками ближе к его коленям, моля о пощаде; такие гордости не знают, стыда не ведают, и кровь на запекшихся помадой губах сплюнут настоящей, соленой и теплой, нет… Ривай тянул дым долгими плавными затяжками, вскинув лицо вверх к облакам, в голове мутилось, горящая спичка обуглила пальцы, мелькнула искрой и сразу погасла, падая в мокрый снег. Ривай потер друг о друга обожженные кончики – и, в очередной раз ничего не почувствовав, спрятал руки в карманы, словно убийца по локоть в крови. Таким и был, в принципе. «Я не верю своим глазам, Ривай», - шептал на износ дрожащий от злости и бессилия Фарлан, стойкий оловянный солдатик, плавился в этом пламени, задыхался, думал в сказку попал, дурак. «Ты не знаешь, на что идешь», «Они завербовали тебя» и «Я не хочу, не хочу, не хочу убивать невинных людей». О да, Фарлан не хотел и не стал. О нет, он всё знал, и оправданий себе в этом порыве не искал. Все они, гордые и жестокие, были выше любой человеческой слабости, вроде чести, любви или сострадания, все они высшие – опускались до такой низости, что преисподней и не приснится, и в этом, пожалуй, была вся основная их власть. Люди, из ничего возомнившие себя богами, не получившие в ответ ни толики возмездия, это опьяняло похлеще свободы и воли, это было больше мешков денег и женской ласки. Больнее сгорания заживо. Страшнее крика из его кошмаров, который больше не молил о помощи, зная. «Тебе тут не помогут». Ханджи Зоэ. В отличии от нее, он запомнил. «К твоему же сожалению, очкастая…» *** Он следил за ней вторую неделю. В разведке ему не было равных даже в открытом бою, то ли играл на руку невысокий рост, то ли в самом деле он был так хорош, да не было интересно. Она заметить его не могла, он наизусть заучил ее повадки – вечно ловила ворон, выпав из реальности, восторженно блестя глазами на любой кустик и покосившееся здание с косой крышей из-под стекол очков, слепая к тому же. Ему ничего не стоило, ему ничего не могло помешать издалека наблюдать, как спешит она по утрам на работу, спустившись с каблука на низкий ход, с наспех собранными в пучок волосами – редкие пряди выбивались на ветру из слабой резинки, обрамляли впалые скулы и бодро вздернутый подбородок, улыбка домашняя-кошачья, еще бы полосатый хвост трубой, местная сумасшедшая. Он избегал ее. Ни разу за эти дни они не пересеклись ни у входных ступеней, ни в тусклом холле, ни в длинных мрачных коридорах. Она не должна была обратить на него слишком много внимания, а она, она обращала бы, да – в ее глазах он был не иначе чем подопытным кроликом, и, он был уверен, остальные люди в ее жизни играли те же самые роли. Она могла с легкостью посвятить отдельному человеку всё свое свободное время и, что самое интересное, тут же забыть его лицо и имя, стоило только несчастному скрыться за следующим поворотом, пустоголовая, легкая на подъем, полностью увлеченная своей идеологией и собой. Почти всегда она находилась в окружении людей. Будь то неизменный мальчик на побегушках, влюбленный в нее по уши, будь тот самый огромный мужик, не снимающий свою шапку-ушанку ни днем, ни ночью видимо, хохотал басовитым смехом на всю округу от любой ее хамоватой реплики, щелкал шутливо по носу, как ребенка, два сапога пара. Чаще были в компании белобрысой девки, которая была с ней в первую их проклятую встречу, провожая ее из такси – держала мужчину под руку осторожно и сдержано, стараясь не поскользнуться на льду, коротко перешучивалась с ней, без смущения повисшей по другую сторону от ее плеча. Она не видела его. Он растворялся в толпе, словно в кислоте, безликий, незамеченный. Сегодня они были только вдвоем, пили кофе в кофейне, и он, не скрываясь, мог рассмотреть ее в огромном окне, как куклу на витрине, примостившуюся на стуле, словно свернувшаяся клубком лиса – он видел абсолютно всё, начиная с мелькавшего из-под края короткой водолазки кусочка обнаженной поясницы, заканчивая тем, что булочка, которую она ела, воровато отщипывая по кусочку и беспощадно кроша на стол, была с вишневым джемом. Она ярко жестикулировала и то и дело ерзала на месте, что-то активно втолковывая сидящей напротив – женщина лишь кивала, вдумчиво мешая в своей чашке остатки кофейной гущи, подперев голову ладонью. Сегодня на ней была распахнутая куртка из искусственного меха, и рядом с подругой, облаченной в твидовое пальто под горло, она напоминала не более чем отбившуюся от группы студентку, а вот так, проводя острым длинным ногтем по нижней губе в размышлениях, вмиг становилась лет на десять старше, а вообще… Была не более чем отбросом, изгоем, ошибкой общества, бросающей мишуру в глаза широкой улыбкой и звучным голосом – какой-то идиот назвал бы это харизмой, а он щелкал таких, как орехи: жарких, душных, вспыхивающих, как искра, – выстрелит только, если вовремя не тушить. Ривай отошел на пару шагов и проскользнул за угол жилого дома – ее голос резанул слух сразу, как открылась изнутри входная дверь, звякнул колокольчик. Удобно опершись спиной о стену, Ривай согнул ногу в колене и низко опустил голову, завесив лицо волосами. Рефлекторно закусил фильтр сигареты, позвонки прорезались на ломаной спине – а она всё говорила, говорила, говорила, рассказывая кому-то за стеной не на его родном языке... «Это странно, Нанаба», и «Это похоже на паранойю», и «Я чувствую это буквально кожей». Ривай покатал на языке сигарету и раздраженно скривился – акцент у нее был жуткий. Три, два, один… Сердце пропустило удар. «Возможно, всё это от недосыпа или переутомления, но, Нанаба, мне не кажется, я знаю…» Горло свело желчной горечью, дыхание – что через отекшие легкие мертвеца под толщей воды… Тц. Да что же это. Ривай пружинисто выпрямился и резко сцепил оскалившиеся зубы. - Somebody's watching me.* Ривай потянулся за сигаретной пачкой во внутренний карман, - но вместо этого стиснул только кулак чуть левее от груди. Один, два, три. Синее, распухшее, налившееся преснотой с гнилостным запахом рыбы… Сердце его не слушалось.