Ende des Schweigens

- Нашей главной задачей есть… Пройти огонь. Воду. И медные трубы. - При чем здесь трубы, черт возьми? При чем здесь медь, Эрвин, какой бред, ведь цене того, что отбираем мы у недостойных, даже золото в подметки не годится. Он не понимал искренне и от души – от неимения её. Простой, земной и первобытный: какое дело ему было до всех этих далеких истин, всё было просто, как белый день, хлеб и вода, как алая кровь – гореть, значит гореть. Сжигать, значит сжигать. - В нашем мире, Ривай… Выжигающее пламя и беспощадная водная стихия – ничто перед звоном медных труб, – это власть, что сулит лишь смерть, это подчинение, что убивает в тебе личность, это сила хищника, перед которым дрожит всё живое. Это выбор – какую роль во всем этом перечне выберешь ты, и готов ли, взобравшись на пьедестал по чужим костям, больно падать вниз потом… Это не для всех, Ривай. Поэтому… Выбора он себе не оставлял. И другим не давал и шанса… Он шел по узкой прямой дороге у шумных проезжих частей, не, сворачивая на крутых поворотах – куда глаза глядят. «Мне не кажется, я знаю…» Глаза не глядели – ноги несли куда подальше, не подводили, он стал слишком… Слишком, непростительно неосторожным с недавних пор, так не должно, не должно было быть, и давно ли появилась она – аномальная, нездоровая жажда убивать вместо того, чтобы ювелирно коллекционировать чужие жизни, аккуратно раскалывая душу по частям, он не понимал. Аномальная нездоровая жажда к аномальной нездоровой Ней – он подобрался слишком близко, – руку протяни из темного угла, обхвати в кольцо пальцев живое горячее горло, дыхни смертью в лицо, крови не будет, не бойся … «Кто-то следит за мной…» Не бойся, не бойся. «Я – верю тебе». И я сам. Убью тебя. За эту не пойми откуда взявшуюся веру. Ривай остановился. - Подполковник Аккерман… Я нашел Вас, - конечно, именно этого он и ждал прямо сейчас. Еще бы контрольный выстрел в голову – и благодать. За-ме-ча-тель-но. На мгновение опершись ладонями о полусогнутые колени и тут же по струнке выпрямившись, в глаза своему командиру прямо, преданно и пламенно, неестественно зелеными глазами смотрел тот, кого он не ожидал в этой жизни больше увидеть никогда – худший ученик, бедовый солдат, живое воплощение совести его… - Йегер. Констатировал факт, не спрашивая – чем черт не шутит, померещилось может, но какая досада… Всё, что происходило с ним когда-либо и до сих пор, было явным, как самый страшный кошмар, и он даже не пытался... - Вы до сих пор помните мое имя? – мальчишка просиял, с трудом отдышавшись, и ему в который раз захотелось скептически скривиться – что за слепой детский восторг при виде него, что за самоотверженность, с чего бы такая честь, как же не понимают они все. - По имени я тебя и не называл, идиот. Сгинь, - Ривай медленно смерил его взглядом и повернул на сто восемьдесят градусов, давая понять, что не намерен продолжать разговор – не подступиться. В голове трубы рыдали звонкой медью, плавили, глушили навязчивые мысли. Мальчишка по-детски хватал его за рукав плаща, смущался, тут же одергивая руку, осознавая, что позволил себе лишнего, старался идти за ним вровень, не поспевал – даже выше него на полголовы. - Мы с матерью приехали на прошлой неделе. Полковник Смит сказал, где Вас искать, если вдруг… Его не станет. Он сказал, Вы сможете помочь нам. Ривай хмыкнул и опустил низко к земле потемневший взгляд. Он хорошо помнил мелкого зеленоглазого пацана, когда тот был еще ребенком – единственный сын их главного военного врача и молодой его безродной жены, в которую безответно был влюблен сам Эрвин столько, сколько знал ее и неугомонного ее отпрыска. Избранный не избранный, тот был обречен на великую судьбу, родившийся в самом сердце войны – отец воспитывал его по желанному подобию, игнорируя материнский страх за сына, Эрвин опекал его как родного, дав нерушимое обещание женщине, которую любил, но Эрвина везде должно было быть слишком много, а пацаненок без стальной хватки становился никем иным, кроме как пушечным мясом на поле боя, поэтому… Поэтому стоял сейчас и доверчиво смотрел в глаза именно ему, поручая в руки свою жизнь так глупо и самоотверженно, что Риваю стало почти… Жалко? Ривай вздохнул и неспешно пошел дальше по дороге. Нет, показалось... Медные трубы разбивались с жалостным стоном у него под ногами, рассыпались пылью, власть он не удержал в скользких от крови руках, подчиняться не умел, а сила – животная, сокрушительная сила: единственное, что у него никто не мог отобрать - была придушена и усыплена под снегами на миллион сотен лет. Не поддаваясь больше контролю, он позволял ей сжирать себя изнутри, и не сдержаться, не схоронить ее было, когда женщина, слабая, легкая и опасная, подмигивала ему в жутких снах из самого дна, протягивая влажную от туманов и слез руку. От слез и туманов. - Кто-то следит за мной… - Маньяк-убийца, да? – Нанаба выгнула бровь и саркастически хмыкнула. Не поверила... - Тайный поклонник, конечно же, кто еще, - театрально схватилась за сердце, прыснула в кулачок. Воздела глаза к небу – веселое безумство заплескалось на дне, блеснуло в ухмылке, никакого инстинкта самосохранения, ну что за беспробудная тупость. Сколько пустоты в этой голове, пелены в глазах, ветра в волосах… Ривай отогнал подальше от себя далекие голоса, устало протер лицо ладонью. "Детская считалочка из ее уст наигрывала мотив германского гимна..." "Он знал, откуда взялось это потрясающее вырождение..." - А она… Удивительно похожа на яркую представительницу – истинно своего, - народа... Достаточно. Ривай занес над ручкой ее двери в номер застывшую руку – не пытаясь стучать, – и тут же безвольно опустил ее вдоль тела, словно разом из тела выжали все силы. Не сейчас, не сегодня – он оттягивал этот момент, как знамение, как заветную мечту, как самую свою сладкую месть. Он шел по тонкой прямой дороге без разветвлений, не сворачивая на крутых поворотах, предвкушая, в какой именно ад на этот раз она его приведет. В любом случае… Все дороги вели к Ней.