Ende des Schweigens

- Ты должен помнить, Эрен, это должно стать твоей целью, быть смыслом твоей жизни... Отец знал толк, мама всегда говорила слушать его - Эрен завороженно хлопал глазами, затаив дыхание в ожидании продолжения. В сидящем, будто влитой, костюме, с убранными в хвост волосами, поправив на тонкой переносице очки, укрылось от детского неопытного взгляда, как медленно, будто нехотя отвел отец взгляд от фотографии незнакомой женщины на циферблате карманных своих часов. Эрен как-то наткнулся на нее случайно, в один из вечеров после ужина играя с потертой цепочкой из старинного серебра - будто из прошлого века. Будто из прошлой отцовской жизни... Эрен отвлекся и в поисках поддержки посмотрел тогда в материну спину. Мама мыла посуду, напевая под нос веселую ритмичную песенку - что-то привлекло её внимание в окне, и она упорно делала вид, что не замечает настойчивого детского взгляда. Отец молчал, долго не сводя глаз с фотографии... Голос из радио, словно за глухой стеной, вещал о том, что грядут перемены и скоро страну ждет главный в жизни всего человечества перелом. - ...ничего не должно быть для тебя в жизни важнее, чем семья. И нет человека лучше, чем тот, для кого семьей становятся не только родители, жены или дети - все его соотечественники, вся судьба человечества будет играть роль в его жизни. Незнакомка на фотографии - простая элегантная женщина с короткими светлыми волосами, держала на руках пухлого курчавого мальчика, как две капли воды похожего на нее. На плече ее, словно напоминание из ада, лежала чья-то обрезанная, похожая на мужскую рука, из чего можно было сделать вывод, что в кулон попал только фрагмент целостной фотографии, будто кто-то решил вычеркнуть, вырезать себя из жизни тех людей. То была Дева Мария с сыном, Эрен видел это сотни раз на иконах и страницах отцовской Библии, наивная детская фантазия. Рука дьявола на ее плече сейчас заботливо ерошила Эрену волосы на макушке, гладила на прощание по щеке его мать, вытаскивала с того света сотни-тысячи обреченных на смерть душ. Эрен возненавидел его однажды наравне с человечеством, которое обязан был защищать - что первый, что вторые не оправдали его доверия в один переломный момент - люди, которых он считал близкими и друзьями, отдалились, не желая его видеть таким, каким он есть, стремясь сделать его тем, кем он быть не хотел и не стал. Эрену было восемнадцать - с осознанием, что теперь защищать должен он, а не его, к нему пришло понимание, что единственных людей, чье доверие он не может потерять, осталось двое. Первая - мать, - осталась с ним до конца, не взирая на то, какой путь он в итоге выбрал, второй - был честным до последнего, никогда не ослепляя его светом ложной любви. <і>- Ты неудачник, Йегер.</i> Сцепив пальцы под подбородком, щурил-суживал глаза в легком презрении - ледяной айсберг, спрятанный от глаз людей мертвой метелью - простые смертные погибали от этого холода мучительно медленно без шанса на пощаду. - Ты в жизни ничего не достиг, и под очень большим вопросом, достигнешь ли. Не бросал в лицо громкими жестокими, пока ставил на нем крест, как получалось так - оставаться таким тихим и несокрушимо цельным, равняя чужие жизни с землей, будто никак они его не касались, как получалось так... Разрушая всё самое хорошее, что мог подумать о нем человек, не мог... Не умел заставить всеми силами отвести от себя пораженных восхищением глаз - сам не зная того. - Я не папочка-Смит, малец, панькаться не буду - сгинь, - говорил он, "я не хочу трахнуть твою мать, поэтому не буду возиться с тобой", слышал он. Не обижался, нет, ну вот почти - даже это было правдой, и что с того. Полковник Смит подписал себе смертный приговор, зубами выгрызая жизнь женщине, которую любил, свободу - ее единственному сыну, частице ее души. Эрен понимал - взрослел. Эрен понимал - старел на той войне душой быстрее, чем менялось тело, боль росла, появлялась наплывами, словно приступ, временами не появляясь вообще, он еще был в силах справиться с ней. Подполковник Аккерманн стоял перед ним во плоти и крови чужих людей, не поддаваясь изменениям - тупая боль, сковавшая его тело, была забыта и привычна, и только придирчивому взгляду преданного ученика была ясна резкость этих коротких ломаных движений, Эрен хотел думать так. Тяжелый на подъем, Ривай Аккерманн никогда не обременял окружающих своим мерзким характером, потому что мастерски умел отталкивать их от себя. Ему было всё равно, и это являлось аксиомой без права на опровержение, но. Показалось - помимо могильного холода и колотых лезвий, в этих глазах зверский голод пожирал теперь всё живое, поглощал, впитывал в себя, или то было неясное преломление неонового света, Эрен не знал. Это могло остаться лишь допущением, и правды ему было не узнать. Он возвращался домой темными, подсвеченными снегом улицами, думая, что сказать матери. Нужно ли что-то говорить - вот она выпрямится в полный рост, отвлеченная от стирки или уборки, вот вдохнет полной грудью, силясь улыбнуться, сдует с красивого лица выбившуюся из косы упавшую прядь. Скажет, что всё хорошо и ему не о чем сейчас беспокоиться, пожурит, как невоспитанно это - навязывать свои проблемы чужому человеку, и какой он еще ребенок, если не понимает, что у него и без них масса своих забот. Он разозлится, конечно же, вскипит, загорится - наговорит много лишнего, выкрикнет в теплое любящее лицо зло, что да - он еще слишком ребенок, чтобы самостоятельно справиться с проблемами, которые навалились на нее сейчас, и что он не более, чем балласт, и что без него ей было бы гораздо проще. Мама не разменяется на слезы и уговоры - влепит ему отличную затрещину, потягает за ухо, засмеется в лицо, - и замкнутый круг, они переведут дух, оставят эту тему, поужинают за ненавязчивой беседой, поделятся мелочными новостями, чтобы не вспоминать главного, не упомянут о прошлом, и ничего... Ничего он не в силах будет изменить, как и раньше. *** Эрен прикрыл входную дверь тихо, стараясь не раскрыть себя. Карла всегда выходила к нему навстречу с улыбкой каждый раз шире, чем глубже становились тени под ее глазами. Эрен знал - ее мучила бессонница более тяжелая, чем его чувство вины, - он хотел помочь ей, он хотел защитить ее, он хотел подарить ей покой и потерял себя в поисках, как это сделать. Карла услышала его шаги только когда он без сил опустился на старый табурет у входа на тесную кухоньку - сухие ее черные волосы привычно были заплетены в косу, она помешивала ложкой водянистый суп, осторожно дула на жидкость, чтобы попробовать на соль, и в принципе была сама непринужденность, будто в уютном светлом доме сейчас готовила для любящего мужа и оравы бегущих с прогулки детей. Он был так благодарен ей за это жизнелюбие... Его трудно было назвать маменькиным сынком, он всячески делал вид, что это не так - во дворе с мальчишками всегда набивал самые болезненные шишки, всем наставлениям и указаниям шел наперекор, настойчиво супил брови и ускользал из ласковых объятий, если знал, что кто-то из одногодок может это увидеть. Мама не настаивала - прятала в уголке губ лишь ту самую удивительную улыбку, пожимала плечами на возмущения мужа и подруг, позволяла себе вольность только перед сном, укладывая сына спать, - тогда он с удовольствием слушал ее сказки, ластился к смуглым рукам и подставлял лоб под поцелуи. Карла не жаловалась - с самого начала, с самого рождения она оказалась мамой "мальчика, который не будет взрослеть", - и то, что мальчик оставался рядом с ней, не улетая ни в какие волшебные страны, было если не предметом гордости, то явно заслугой ее бескорыстной любви. - Эрен... Ты рано сегодня. Что-то случилось? - Просто справился с делами и не заходил никуда больше. Подумал, может тебе скучно будет тут одной? Дернул головой, тут же осекся, смешно от самого себя стало - Карла шкодливо глянула через плечо, фыркнула по-кошачьи, чуть руками не всплеснула, - она так устала от этих диких бешеных будней, что минуты пребывания в тишине за домашними делами стали для нее даром божьим, от которого в ближайшие месяцы она под угрозой смерти бы не отказалась. - Давай разберемся, кому из нас скучно больше, малыш? - Эрен вздрогнул и вздернул на нее подрагивающий в тусклом свете взгляд. - Ты так переживаешь за меня и мое одиночество, что забываешь о том, как такому юноше, как ты, нужно общение с подходящими тебе по возрасту людьми. Сходи в бар, познакомься с приятной девушкой, пообщайся с ребятами... Она знала, что затрагивает ненужную тему, и стоило бы лучше промолчать, но... Им, видимо, одинаково было не надышаться этой тишиной, не разбомбленной звуком снарядов и бомб, не надорванной криком страдающих людей. Эта тишина не походила на ту гробовую, какие бывали всегда после кровавых побоищ и военных операций - и как сложно, как невыносимо страшно было выходить из дома и понимать, что ты больше не споткнешься об чужой раскуроченный труп, не ступишь на то место, на которое через минуту прилетит снаряд, больше не будешь душить глубоко внутри немой крик, лишь бы не выдать себя - чужого среди своих. - Знаешь, мама. Лучше быть чужим среди чужих. Чем остаться навеки непринятым своей же хищной стаей... Он презирал их. Карла хмыкнула и без сил опустилась на соседний стул, тяжело оперлась локтем о край скрипящего стола, до щемящего сердца привычно сдула мешающую прядку со лба. Она рисковала остаться вечно молодой и вечно красивой - это погубит ее однажды, если не уже, в своей жизни Эрен опасался таких женщин. В своей жизни резоннее было найти какую-то "Венди" - но в глубине души не отпускало, держало, льстило понимание, что мама настоящего Питера Пена была бы такой, и никакой больше. Они стоили друг друга, сидя вдвоем на темной съемной кухне, и в запой хотелось поглотить в себя эту тишину - не гробовую, не оглушенную свистом от пуль, не мертвецкую... - Я устроился механиком в местную автомастерскую. Эрен вздохнул и выдохнул с благоговейной дрожью. Эта тишина называлась затишьем перед бурей...