Ende des Schweigens

- Эй, Четырёхглазая… Ханджи резко выпрямилась на стуле и глянула по сторонам. Очертания предметов поплыли перед глазами, закружилась голова – веки лизнуло огнём. Ей было… Душно? Скользко? Такое ощущение обычно появлялось, когда иммунитет падал до нуля; ещё утром конечности кажутся ватными, слабыми, а под вечер липким забивает голову и пекут глаза. Сильно хотелось спать… Ханджи оторвала взгляд от бумаг и с нажимом моргнула. Эта карусель перед глазами не прекращалась добрые несколько недель – и уже не понятно было, где кричать от восторга, а где падать от головокружения. Больше месяца она оставалась в лаборатории допоздна, и, даже придя домой, не отрывалась от записей и книг. Ранее, всегда засыпая поздно, просыпалась только к обеду, лёгкая и отдохнувшая, так ей было комфортно – такой у неё был режим. Сейчас – отключалась, сидя за столом, лишь под утро. Работала до тех пор, пока в голове не оставалось мыслей. Не была уверена, что откроет глаза снова. Открывала. «Эй, четырёхглазая…» Этот голос просочился сквозь стены, полился тенями внутрь комнаты, полез по стенам, словно рой пауков. Как вой ветра, как самый страшный кошмар. Она и не спала… Наслаждалась. Жила свою лучшую жизнь с этим ножом в спине, старательно делая вид, что не истечёт кровью, если его вытащить. Все остальные ножи как-то укрепились, прижились – этот не хотел ни в какую, саднил, впивался, резал, не давал забыть. Чёртов мерзавец. Не давал привыкнуть к боли, как тогда. Как и было всегда. Не прочно стоя на ногах, Ханджи поднялась из-за стола и сделала пару шагов в сторону кухни. Пошатнулась – горячий душ сильно расслабил, ноги запутались в подоле белой сорочки. Дико хотелось пить. Цветные круги погасли перед глазами – словно бал демонов, в хаосе заплясало чёрным, закружилось; стоило открыть глаза, и вырвались наружу, разбились оземь, брызнули на стены. Не помня себя, она уронила аптечку на стол и слепо зарылась пальцами в полупустые пластинки. Перебирала, читала, рассматривала – нашла что-то от сердца. Запила остатками кофе на дне чашки и притаилась зверем. В голове… Затикали шестерёнки? Невидимая сила толкнула под дых, она почти упала – и вспомнила, как падала по-настоящему, пыталась подняться столько раз, что и не вспомнить, удерживаемая твёрдой рукой, слезами мыла пол, и ладно. И так редко убиралась… Ханджи медленно моргнула – комнату качало немилосердно, - и с трудом выпрямила колени. В холл на первом этаже спускалась по перилам, еле волоча ноги, почти рассчитала секунды до обморока: - Конни, деточка, ты на месте? Нужна помощь… Врач… - оглянулась по сторонам в поисках портье – стойка привычно пустовала, и ничего удивительного в этом, если честно, не было. – Ну, будет тебе второй труп за месяц, маленький гадёныш. Не сдаваясь до последнего, перебирая ладонью по стенам, вышла на порог отеля. Вдохнула мороз и ветер – острым закололо лёгкие, шея покрылась ознобом. Не теряя надежды дозваться до портье, который явно прохлаждался на перекуре, Ханджи спустилась к дорожке. Ей виделись шрамы на бледных щеках и глаза-льдины. Ханджи резко развернулась и в страхе почти попятилась обратно. Жар окатил её кипятком. Лежать в снегу оказалось холодно, но спокойно. *** «Поднимайся…» В голове выл ветер. Крутилось колёсико зажигалки, затикали… Шестерёнки. Он обжёг пальцы огнём, но руки не отвёл. Свет от пламени осветил её лицо – не обременённое тоской, как обычно, на нём не отпечаталось ни ужаса, ни смятения. Быстро, на сколько мог, он оценивал ситуацию, оглядываясь по сторонам в поисках преступника, скрипел зубами, поколебался – и запустил пятерню в разметавшиеся по снегу волосы, наскоро проверяя, не огрел ли её кто по затылку. Голова была цела – не «дружила» она с ней, и это, пожалуй, было единственной проблемой. Водил бездумно огоньком зажигалки около лица, второй ища на горле пульс, мазнул ладонью по губам – в сердцевину толкнулось слабое дыхание. Дуновение – он еле почувствовал его на ледяной коже. Живая. Сама сюда пришла – будто специально преградила ему путь своим телом. Говорила: «Смотри, до чего довёл». Говорила: «Так просто больше не уйдёшь». Ривай волком оглянулся по сторонам, беспомощно уронил руки. «С-с-сука». - Поднимайся. Похлопал по впалым щекам – пустая трата времени. Костяшки побелели в кулаках. Демон спал – или просто насмехался над ним. Ривай закрыл глаза, отсчитал до нуля – и рывком поднялся на ноги. Оторвал от земли лёгкое тело, сжал губы – почти ничего не весила. В этом мире, в его жизни… Не имела веса. Голова безвольно рухнула на его плечо, левая рука свободно соскользнула в воздухе. Поднимайся! В несколько шагов преодолел расстояние до отеля, наотмашь толкнул ногой входную дверь, задыхался, будто преодолел сто километров пешком: - Спрингер! – рыскал глазами по тёмному холлу, злился-зверел, рвал и метал, в голосе – чистый метал. – Спрингер, мать твою! Как по мановению руки, портье словно вырос из воздуха. Почуял, что дело пахнет жареным, мелкий ублюдок – и сколько времени понадобилось, чтобы дозваться до идиота. Лысина мальца блестела в свете ламп, секунда, и глаза заблестели так же – сначала от непонимания, затем от медленного осознания к страху. Как маленький солдатик, он подскочил к нему, с искренним вопросом заглядывая в лицо, и в последний момент отпрыгнул в сторону, пропуская к пустующему дивану у окна. - Сэр… Мисс Зоэ… Что с ней? Секунда понадобилась ему, чтобы опустить её на диван и подкрасться к портье на расстояние метра. Спрингер сжался, будто ожидая удара, и захлопал огромными глазами. Не понимал. - Это ты мне ответь… Что она делала без сознания, лёжа на улице в твою смену. На территории отеля, в котором ты несёшь вахту, где ты ответственен за каждого… Чёрт побери, жителя, - его глаза метали молнии, воздух наэлектризовало, он не трогал его и пальцем, но – держал на мушке, будто травоядную зверушку. - Я отошёл буквально на пятнадцать минут, проверить как дела на кухне, а потом меня отвлекли, протекала труба под крышей, и я, сами понимаете… Отвлёкся всего на секунду. Мисс Зоэ заходила в отель двумя часами ранее, она ведь была в номере, что же случилось… - Конни вжал голову в плечи, сбился на полуслове. Не сильно выше него, мужчина напротив возвышался над ним, будто темная статуя. – Прошу прощение за оплошность. Перешёл на шёпот, громко сглотнул. Ривай сузил глаза и медленно обернулся к окну: - Отставить разговоры. Чтобы через пять минут участковый врач был на месте. - Оставить мисс Зоэ здесь? Где её ключ? Вдруг кто-то войдёт, много вопросов возникнет… - Ну уж не знаю. Уронила по дороге, пока прогуливалась по улице в ночной сорочке, как думаешь? – Ривай развел руками и впился в него ползучим испытующим взглядом. Конни покраснел – хотя минутами ранее вся краска сошла с его лица. - Может, оставить её пока у Вас? Тут холодно, а она вся… Вся продрогла, наверное. - Колоссальное наблюдение. Ривай цокнул языком. Потёр шею ладонью – и бросил на неё испепеляющий взгляд. Девчонка лежала в кои-то веки молча, а он слышал: «Вот я и добралась до тебя». А он слышал: «Ничто… Не проходит бесследно, мистер Аккерманн». В голове выл ветер. Лил кровавый водопад. *** Участковый врач – пожилой мужчина в толстых очках, вошёл в его номер с небольшим чемоданчиком наперевес. Спрингер крутился вокруг него, активно жестикулируя руками, но, наткнувшись взглядом на тихий яростный взгляд, стушевался и исчез за дверью, не рискуя входить. Он опрокинул её на разложенный диван, небрежно кинул на ноги плед – стоял у окна, спиной отгородившись от всего, что могло произойти дальше. Долго и рассеянно врач осматривал её, считая пульс и просвечивая веки, проверял конечности на чувствительность и прислушивался к слабым хрипам в груди. Ему было неинтересно. Она была бы мертва, если бы не он, и эта закономерность уже не просто напрягала – плавно толкала на край, выводила из себя. - Как думаете… Что с ней произошло? – врач держал два пальца на её запястье, параллельно набирая жидкость в шприц, пытался развеять неловкую тишину разговором. Он считал птиц на проводах, сцепив руки за спиной, но курить – не выходил. Ждал. Следил. - Сейчас я могу думать только о том, почему не оставил её там. - Что, простите? Ривай обернулся через плечо и, мигом потеряв всякий интерес, вернулся к прежнему занятию: - Прощаю. - В любом случае, Вы её нашли, оказались рядом в нужную минуту, так сказать. Сейчас она в порядке. Я вколол ей лекарство, причин для госпитализации не вижу. Склоняюсь к тому, что сказалась пара бессонных ночей, переутомление плюс слабый иммунитет. Следов борьбы не вижу, травмы головы отсутствуют, так что, скорее, на улице она оказалась по чистой случайности. Ей нужен покой, поэтому советую дождаться, когда она придёт в чувство и сама Вам всё расскажет. Уговорите её явиться к врачу на осмотр, когда она сможет самостоятельно передвигаться. Врач ушёл, быстро собрал инструменты и неслышно прикрыл за собой дверь. Она недвижно лежала под его пледом, не обременённая печалью в лице, в белой сорочке, будто на смертном одре. Он встал над ней, сложив руки в карманы – закрыл собой свет – и повторял, как заведённый, про себя, только лишь: Поднимайся. Поднимайся. Поднимайся. Сколько прошло времени вот так, он не знал. Он скурил пачку за час, потом начал новую, почитал пару статей, заварил себе чай, открыл бутылку виски, сходил в душ. Он сидел в кресле, не двигаясь, опрокидывая в себя глотки, будто в бездну – веселее не становилось. Как в немом кино, медленно водил зрачками по её телу, считая впадины на ключицах, не в состоянии отвлечься ни на что иное. Неотрывно следил за каждой деталью и не мог, не мог, не был в состоянии избавиться от чувства, что следят… Теперь за ним. Он мог оставить её, бросить там, и не факт, что её нашёл бы кто-то ещё. Всего пройти мимо, сделав вид, что – в той темноте, – просто никого не заметил. Эта цель была бы перечёркнута красным в его личном деле, даже не прилагая особых усилий, и да… Он не любил, когда было слишком просто. И да… Он качал рукой, укачивая жидкость в стакане, успокаивая шум в голове. Так просто уйти. Так легко, безболезненно… Он бы не разрешил. Он вышел на балкон, не потрудившись закрыть за собой дверь – сквозняком потянуло в комнату, колыхнуло занавески. На улице стояла глухая ночь – сколько там было, полночь, час? За углом мерцала вывеска бара, мигала белая лампочка над круглосуточным магазином, этот город был закован в туман и красный кирпич, а еще… Этот город был закован в стальные цепи, и, если попробовать их убрать, он знал – било высоковольтным разрядом. Ривай затянулся в последний раз – кинул взгляд через плечо. Сузил глаза, обострил зрение – и тихо зашёл внутрь. Выл ветер. Летели мимо ножи. Она смотрела на него. Подобравшись на постели, подогнув под себя колени, готовая к прыжку, смотрела. Мерцая вопросом в невменяемых глазах, плохо ещё понимая, где она, и что случилось, путалась в колючем пледе – на губах застыла немая просьба. «Не надо?» «Не приближайся?» «Не делай это снова?» Ривай блеснул глазами в полумраке и прикрыл за собой дверь. Сделал шаг – расслабленно, на пробу. Тёмные волосы – водорослями со дна океана, - облепили её лицо, облепили плечи, локти, напряжённые руки. Она походила на ведьму – за минуту до экзекуции. Она походила на ведьму – и весь её род проклинал его за зло, совершённое им. - Не убивай меня, - Ривай вздёрнул бровь и наклонил голову набок. – Я сделаю всё, что захочешь. Только не убивай… Идиотка. Ни секунды промедления, ни минуты, чтобы сесть и разобраться – путалась ногами в одеяле, решительно намереваясь подняться, он не двинулся с места. Не дождалась реакции – резко встала, двинулась в сторону, чтобы уйти. Глупая, храбрая – ноль баллов к выживанию, два за старания. Его начинало… Нехило раздражать. Покачнулась от слабости – он в два шага преодолел жалкое расстояние. Схватил за плечо, вздёрнул подмышки – уронил на диван, не прилагая усилий. Скрипел зубами, перемалывал кости в пыль – вот и веселье: - Врач приказал тебе не вставать. Рыкнул сквозь зубы, зыркнул яростно – он не нанимался нянчиться. В голове выл ветер, истошный шёпот давил на череп. В её глазах плавился сахар, липким-горячим стекал по рукам, трясина, вишнёвая смола. В ней до краёв плескалась она – дикость умалишённой, дикость проклятой, недостойной… Свободной настолько, что, как ни топи, вдох будет сделан – и она отберёт его у другого. Заберет себе всё. Ривай смерил её молчаливым взглядом и плавно обернулся, чтобы уйти. И замер, обезоруженный, обездвиженный, обнаружив, что не может сделать ни шага. Медленно опустил взгляд вниз… Она держала его за штанину, намотав ткань на кулак так, будто положила на это все свои силы – и смотрела, снизу вверх, с таким железным спокойствием, будто дёрнуть ногой, легко освобождаясь из хватки, ему не хватит и полжизни. - Руку сломаю. Блаженные страха не знают. Он досчитал до трёх, чтобы дать ей возможность отпрянуть. Она, видимо, досчитала свой век на этой секунде, окончательно тронулась умом. Его ладонь, в которую через миг вцепилась мёртвой хваткой, с жадностью всех утопленников приложила ко лбу, и – ме-е-едленно повела по лицу, пальцами к губам, за черту подбородка, вниз, к трепыхающемуся горлу, задрожала… Всем телом. Ривай напрягся, затаился крадущимся зверем; воздух загустел и перестал входить в лёгкие. Странная дикая женщина, чью жизнь он растоптал, даже не смотря под ноги, ластилась к нему кошкой, протягивая его руки к своей шее так, будто не могла сделать и вдоха без него, тянулась до одури взаимно. Ривай ширил глаза, переставал дышать, почти молился богам. Она последней натянутой струной подтянулась на его руках, смыкая пальцы вокруг тончайшей кожи, и сосуд внутри него, что полнился ненавистью и злобой, внезапно… Треснул изнутри. Ривай выгнулся сгустком энергии – и чёрная горечь заполнила рот. Он вздёрнул её за шкирку так резко, что обоих повело – и рывком вытянул себе на колени. Его, будто за годы плаванья, прибило к берегу – на берегу этом человеческие останки и скелеты рыб, и она, единственно живая среди гор мёртвых тел, не оттолкнулась назад, не увернулась. Вцепилась в него, как в последний раз – и обрушилась волной, пенясь и затягивая в водоворот, изо всех сил пытаясь утопить под собой… Ривай сделал жадный вдох и, на грани безумия, сфокусировал взгляд на её лице. Вцепился окаменевшими пальцами в бледные щеки – отросшие пряди путались на его фалангах, цеплялись за запястья, вязали намертво никому неизвестные морские узлы. Она широко открыла рот и накрыла его силой своей поразительной слабости, заразила его, передала кровь в кровь. Этот яд хлынул в него, как только губы её накрыли его, и он за талию обвил её одной рукой, приподнял и с силой вжал в себя, второй впечатывая ладонь ей в позвоночник между лопаток – так, думал, хоть немного возымеет над ней контроль. Так, думал, выждет хоть немного момент, если она решится впиться ему в артерию, пробивая клыками к хренам. Целовались так, что сталкивались зубами нещадно, она пыталась обхватить руками его лицо, но он сцеплял их за спиной, заставляя гнуть плечи назад, соприкасался грудной клеткой с её, больно, тяжело. Она еле дышала, глотая нетерпимые всхлипы, ёрзала на его руках, извивалась, будто горела на костре. Он забрался ладонями под белую ночную сорочку, потянул наверх, пальцы не чувствовали текстур – только дрожь и тепло. У неё от холода поджался живот, и он вжал её в свою тёплую куртку, которую не потрудился снять на выходе с улицы, попробовал притаиться. Ослабил хватку – и её руки заблуждали везде, куда смогли дотянуться, зубы оголило оскалом, смех посыпался под ноги звонкими камушками. Она дёрнула рукой, чтобы он больше не трогал её, но укусить не рискнула, и в глазах этих, в которых шторм унёс любой намёк на здравый смысл, горел неон, падали осенние листья, лил дождь по весне, летели хлопья радиоактивной пыли. Ривай стиснул зубы и легко поднял её над полом, опрокидывая на твёрдый диван. Она напряглась, дрогнула от холода – и тут же расслабилась, обмякла, ослабла, стоило только телу накрыть её целиком. Он накрыл ладонью завязки на её сорочке, сжал в кулак – слабые узелки поддались одному движению, он откинул ткань по сторонам. Её грудь горела, шла пятнами, и она не делала проще, когда выгибалась дугой, даря себя, будто повязанную бантиком. Посвящала себя его рукам, жмурилась так, будто осознавала, что за безумие творит и не могла смотреть, на что подписалась. Ему было всё равно. Его куртка улетела в сторону, тонкий кусок белой ткани в секунду последовал вслед за ней, и он отвёл глаза куда-то в спинку дивана не потому, что не хотел смотреть. Её руки мельтешили перед его глазами, усыпляя внимание, и он сковал их в кольцо, прижимая по обе стороны от её головы, наконец опуская вниз глаза. После того раза, она показалось сильно похудевшей: волосы отрасли, укрыли змеями обнажённую грудь, губы те без помады, тёмный лак на хищных ногтях – диссонанс. Возбуждение накатывало так высоко, что било где-то под дых, и в висках набатом отдавало что-то, что вселяло почти осязаемый страх, неподдельный, дурной. Ему страх был не знаком. Слепую же похоть эту он знал, как свои пять пальцев, обсмаковал, обдумал, осознал её со всех сторон и стадий – почти смирился с тем, что голод этот заглушил голод физический. Он отпустил её руки, на время давая им волю, пока справлялся с ремнём – и удивился, если ещё был в состоянии, когда она не убрала их, напротив, ещё больше откидывая, разметав по постели. Вот такая, открытая – затмевала разум, как первое убийство. Как последний вздох перед смертью. Вот такая, открытая – покорно ждала любых его решений, не по наслышке зная, какие они… Разрушительные. Ривай смерил её взглядом с ног до головы – и опустился вниз, заставив себя неотрывно… Смотреть. Его погрузило в тёплую влагу, будто в самые тихие воды. Он зашипел и успел подставить ладонь, чтобы не навалиться сверху всем весом тела, бегло осмотрел вытянувшееся в немом вскрике лицо. Оно не было застывшим – губы трепетали, и глаза под дрогнувшими ресницами блестели ярче в этой темноте, чем солнце на снегу. Ей было почти больно – а ему, так повелось, в отместку становилось дико хорошо. Она толкнулась ему навстречу первая, свела к переносице брови, требовательно закусила губу. Он переместился на согнутые локти и потянул губами её дыхание, надрывно вырывающееся из приоткрытых губ, толкнулся навстречу, вжимая её ладонью в солнечное сплетение, чтобы не дёргалась больше без дела. Он знал, как ему нужно – и осознание того, что ей было нужно так же, как ему, настигло настолько резко и безнадёжно, что он почти поверил. Браво. Он даже не срывался на бешеный темп – плавал где-то на поверхности, держа её на одной руке, контролировал каждый вдох, глотал каждый стон, не верил ей ни секунды – вся правда исчезла из этого мира, оставив только одну. Пульсирующее дыхание на её шее – всё, что приковывало его взгляд, пока её громко и полно накрывало на диване отеля, в котором он подарил ей худший, самый жестокий день в своей жизни. Он схватил её за бёдра – натянул особенно глубоко, - и в истоме зарылся пальцами в тёплую мягкую кожу. Она протяжно застонала и обхватила его дрожащими ногами, пряча глаза за прищуренными веками. И – замолкла без сил. Уставшая и обессиленная, отдавшая всю себя без остатка, она пару раз дрогнула и, сдаваясь, сложила руки. Он – больше – ждать не мог. Перевернув её на живот и почти распластав своим весом вдоль, сделал буквально пару быстрых жёстких толчков и – попрощался с выдержкой. Успел только встать на колени, провёл кулаком вверх-вниз – больно зажмурился. Вязкая теплота лилась в его ладонь долго, плавными мощными толчками, чудом не пачкая простыни и её спину. Ривай рывками вдохнул, хрип вырвался из осипшего горла – и медленно, на издыхании, запрокинул голову наверх. Затикали шестерёнки. В темноте стало холодно и обволакивающе тихо. Выл ветер. Шумел горный ручей.