Искусство смерти

А для полноценности восприятия судьба расстаралась на славу. Дейдару отдали учиться в одну со мной школу. Учитывая факт поразительного сходства, и, в придачу то, что я оказалась единственной его знакомой здесь, а других парень заводить не торопился, нашу парочку быстро окрестили «братишкой и сестрёнкой». Поначалу такое положение вещей раздражало невероятно. Однако с появлением Дея я действительно заметно отстранилась от общей компании, теперь уже не на уровне одних ощущений, а вполне буквально. Слишком настоящей, живой почувствовала себя рядом с Цукури. Слишком лишними в созданной гармонии мне казались посторонние. А потому, предпочитая общество Дейдары, я безмолвно согласилась с плотно закрепившимся прозвищем. Оно сближало нас всё больше с каждым днём. Оно крепло с каждый годом, трансформируясь в невидимое душевное родство, гораздо более прочное и значимое зачастую пафосно чтимого родства по крови. И с той памятной встречи на площадке он всегда был в моей жизни – в мыслях, если не физически. Безмолвным слушателем, увлечённым рассказчиком, ценным советчиком, идейным вдохновителем, объектом срыва моего не в меру буйного характера… просто необходимой поддержкой, чего бы ни касалось это понятие. Намертво вжившейся частицей. Он стал самым родным, близким, жизненно необходимым. Он был тем, кто сохранил мою почти разбитую мечту стать балериной. Я верила его улыбке, его уверенному, наполненному живой страстью голосу, произносящему слова поддержки, и обезоруживающе-открытому взгляду голубых глаз. Верила, поэтому не сорвалась, хотя столько раз скользила по грани. Я частенько себя переоценивала, а занятия в балетной школе раскрыли все недочёты и недосмотры разом, выворачивая наизнанку те слабости, которые я отказывалась видеть. В зеркале отчётливее проступали черты избалованной, грубоватой, капризной, высокомерной девчонки с незаурядными для подобного рода занятий способностями. Я видела каждую грань, требующую шлифовки, каждое ясно выцвеченное качество, которое надлежало искоренить или же развить до подобающего уровня. Я была точно как бесформенный кусок мягкой породы, какие обычно припрятаны у Дейдары в сумке на поясе. А теперь сформованная, застывшая глина отчётливо помнит хранимые навеки отпечатки бережных пальцев. Нет, я всегда лепила себя самостоятельно, но столь важные порой, видимые лишь со стороны штрихи никто кроме него не мог выразить лучше. Однако даже кропотливая работа над собой не затронула эгоизма. Временами он играл мне на руку, чаще – превращался в бетонную преграду, а то и бульдозер с явно невменяемым водителем. Всегда считала это неким щитом. Разве не разумно отбросить его в мирные времена? Я настолько была поглощена собственной персоной, что не замечала, как становилось жёстче обращённое ко мне лучшими своими масками лицо, как согревающую улыбку стёр напряжённый изгиб истончившихся губ, временами лишь пародийно пытающийся изобразить былую искренность и живость, блеск, ранее отражавший в зеркалах глаз светлые порывы, постепенно превращался в безумные ледяные искорки, в плясках которых я вряд ли узнала бы когда-то вдохновляющий взгляд. Кажется, слишком забегаю вперёд, хотя совсем не хочется торопиться с финалом, господа офицеры. Однако он приближается так же неотвратно, как и раньше. Когда и почему. Вот над чем я задумалась, впервые обнаружив заметные изменения в Дее. Мне только исполнилось 14, а он как раз заканчивал выпускной класс. Со мной Цукури всегда был другим, не настолько закрытым. Я ведь быстро приняла все его привычки и странности – сама же далеко не подарок. Он вроде не выражал недружелюбия, иногда был весьма мил с окружающими. Бывало, мы играли с другими ребятами, и ощущения возникали почти как раньше. Как будто ничего не изменилось. Дейдара улыбался тогда не только мне. Натянуто немного, нося отпечаток детдомовского прошлого даже в элементарном мимическом движении. Долгое время мои торчащие белёсые прядки и в сравнение не шли с его аккуратно струящимися расплавленным золотом волосами. Он всегда носил длинные. И чёлку не остригал, зачёсывал на левый бок. Видимо, эта привычка передалась и мне, когда я наконец решила набраться женственности и придать своим горе-отросткам надлежащий вид. Мальчишки не особенно жаловали такие пристрастия. И чем старше мы становились, тем ожесточённее реагировали сверстники. Здесь, пожалуй, начинается «когда», и довольно логично всплывает «почему». Поверхностные причины на самом деле. Мои «когда» и «почему». Заметные, понятные, объяснимые. Инструмент не издаст ни звука, если к нему не притронутся умелые пальцы. Однако без должной настройки, разумеется, тоже не обойдёшься. Настройка, как вы понимаете, оказалась длительной и незаметной, уловить же определённо сложенную мелодию куда проще. В то время я решилась пойти с Сакурой на мировую. Шаткая обоюдная договорённость о ненападении, не более. Просто я резко почувствовала внутреннюю необходимость хоть немного сбавить напряжение. Чем больше отдалялся Дей, тем острее впивалась под кожу возвращающаяся по крупицам пустота. Мне нужно было хоть что-то, хотя бы малая стабильность и затишье на фронтах. Тем более объект вожделения одинаково небрежно относился к обоим сторонам конфликта. Сейчас я не могла позволить себе выговориться, давясь слезами и собственным бессилием, Дейдаре или, теснясь на скрипящих ступенях у его старого дома, сидеть, упираясь остреньким подбородком в любезно подставленное плечо, и многозначительно молчать. Он прекрасно понимал всё без лишних словизлияний, это мне самой временами необходимо было распутать ворох нелепых мыслей, услышать собственный невнятно бубнящий голос, несущий явно бессвязную околесицу, чтоб понять, насколько жалко и глупо выгляжу со стороны. Но в ту минуту я осталась за чертой его реальности. Болезненно, незаметно и… кратковременно к счастью. Несколько месяцев ломался старательно выточенный порядок моей жизни. Всё это время я привыкала видеться с ним лишь пару раз между уроками, и столько же редкими вечерами, когда расталкивал полуспящую меня, сидящую под деревом у его дома или на крыльце. Я беспокоилась, надоедала, настырно навязывалась, однако Дей только повторял, что немного хочет побыть один. Вот и всё. «Немного», затянувшееся на месяцы. Здесь-то и дала знать о себе старая рана придушенной дружбы. С удивлением я отметила, что мысли о Саске превратились во второплановый гул, больше раздражающий. Кислотная едкость куда-то испарилась, оставляя тупое, бессильное сожаление. И пока я не определилась даже, о чём именно. Гораздо больше места в голове занимал вопрос о том, что творилось с Цукури. А потому, взглянув однажды на Сакуру – без досады, без тянущей боли, без немедленно проносящегося от кончиков пальцев импульса раздражения – я осознала: рухнула стена отчуждения и соперничества между нами, остаточные только обломки мешались под ногами. Вместе с тем рухнули и, казалось бы, крепкие своды моей неразумной гордости по отношению к ней. Она стала совсем другой. Я замечала и раньше некоторые подвижки, но все мы со взрослением теряем немного наивности, стеснительности, доверчивости. Но Харуно сумела раскрыть источник своего внутреннего потенциала, по капле черпая материю для формированния настоящей Сакуры, такой, какой она теперь себя видела – по-прежнему добросердечной, отзывчивой, в чём-то излишне мягкой, и в то же время поразительно стойкой, уверенной, в нужные моменты собранной, теснящей неуместные по ситуации слабости. Да, забыла упомянуть: Харуно разделяла со мной не только увлечение Учихой, но и страсть к балету. Кстати, в балетную школу даже поступила раньше, что было одной из причин, подтолкнувших меня и саму сделать решительный шаг. К чему я так углубляюсь? Кто знает, что уже истёрлось в памяти. Просто думаю о прошедшем, и всё новые подробности всплывают. Маловажные для вас. А мне необходимо раз за разом воссоздавать хлипкую цепочку, чтоб не потерять ни звена. Не могу отказать себе в удовольствии снова и снова переживать прошлое. После окончания школы Дей, к моему удивлению, решил оживить наше общение. От сердца отлегло. Я расслабилась, наслаждалась наблюдением за его работой, хоть не всегда позволял, волнующими моментами его мелких авантюр, куда, не спрашивая, Цукури частенько втягивал и меня; забывалась в наших полуночных посиделках, отходя от ожидающей дома реальности… Я снова могла шутливо называться его «сестрёнкой». Точкой отсчёта того, что интересует следствие в личности преступника наиболее, я бы назвала смерть приёмных родителей Дея. Убийство, если точнее. Очередное загадочное чёрное пятно. В день похорон я видела его в последний раз. Удушливый, сухой летний день. Я помню, как невыносимо сдавливал шею высокий чёрный ворот, а кожа под ним чесалась и пощипывала. Я медленно приближалась к свежевырытым могилам, сминая стебель цветка почти пополам. Он стоял по другую сторону, и зияющая похоронная яма показалась мне разросшимся рвом. Бледное лицо, бледные глаза. Не обесцвеченные горем – просто пустые. Тогда Дейдара похоронил прежнего себя вместе с останками людей, так и не ставших ему настоящей роднёй.

***

Длинная чёлка парня скрывала почти половину его лица, но он не торопился убирать её в сторону. Открытый глаз неотрывно следил за каждым движением присевшей на корточки блондинки. Тонкие пальчики с аккуратный неброским маникюром всё никак не решались отпустить истерзанный от волнения цветок, губы чуть заметно шевелились, делясь шёпотом только с разогретым жарой воздухом. Она часто моргала, то и дело поправляла столь же длинную, как у него самого, бёлокурую прядь впереди. Девушка вздрогнула, подняв упирающийся в крышку гроба взгляд и встречаясь им с потухшей, затуманенной голубизной. Казалось, парня, облачённого в раздражающий его чёрный костюм, она видела впервые.