Омут чужого сознания

Тишина. Тишина пульсирует в ушах тугим вакуумом. Покрасневшие белки глаз, которые изрезала сосудистая сеточка, с трудом ворочаются в воспаленных глазницах. Жужжание дрели за стеной прижигает уставший мозг не хуже паяльника. Духота и вонь. Стеклянное дребезжание мясистой мухи с перламутровым брюшком заставляет Корвиша на секунду оторвать голову от пропахшей потом наволочки. Он лениво переворачивается на спину, моргая опухшими веками. Чувство беспомощности и злость на самого себя тяжелой оплеухой огрели его уже после ухода Гарриса. Наспех отскоблив от пола бурую корку крови, Дэни закрылся на все замки и ушел в апатичное состояние, аморфное и густое, как кисель. Хотя, это скорее смахивало не на кисель, а на желтый прогорклый жир, который так заботливо прослаивает наши мягкие ткани, предохраняя нежную беспомощную плоть от лишних соударений. Старый матрас на пружинах валяется в центре грязной и провонявшей запекшейся кровью кухни. Духота и зловоние висят в квартире уже целую неделю. Первые два дня кто-то приходил и тарабанил в запертую дверь. На третий было тихо. И на четвертый, на пятый. На шестой день грохот в дверь смешался со смачными ругательствами и тяжелыми ударами ботинка о металл. Седьмой день. Сегодня седьмой день, не так ли? Накрывая ладонью глаза, Дэни кожицей век чувствует мягкую, чуть шероховатую кожу руки. Хочется спать, и в висках ломит. Судя по свету, едва пробивающемуся сквозь задернутые шторы, на улице около семи часов вечера. От приевшейся вони в глотке и животе поселилось склизкое ощущение тошноты. Что делать дальше? Вопрос, как щепотка красного перца, вызывает жжение в носу и заставляет глаза мутнеть от влажной пленки набегающих слез. Переворачиваясь на другой бок, Дэни зевает, с хрипом изгоняя воздух из легких. Очередной громкий стук в дверь заставляет парня конвульсивно вздрогнуть и заткнуть уши руками. - Корвиш! Твою ж мать, если ты не откроешь прямо сейчас, я войду сам. Но тогда тебе будет плохо. Ты понимаешь это, не так ли? – от голоса за дверью, негромкого и вкрадчивого, хочется блевать. Тошнит буквально от всего – от хрипоты и негромкой властной интонации, от уверенности и сарказма, который стальным каркасом перехватывает реплики Гарриса. - Ты же знаешь, что у меня есть дубликат ключа. Знаешь, что я мог войти к тебе в любое время. Поэтому хватит разыгрывать из себя поруганную невинность… Проведя распухшим от жажды языком по верхним резцам, Дэни снова утыкается носом в подушку. Лень и тошнотворная злость разъедают внутренности. - Хватит. – Скрип и шорох, цепочка шагов в сторону кухни. Чужой взгляд под лопатками, такой презрительный, и в то же время требовательный. Но когда чужая теплая ладонь проводит по выступающей кости таза, Корвиш подскакивает. - Пошел вон! - Что случилось? - Пошел вон! – вопль до того пронзительный, что грудь тяжело вздымается, как после тяжелого бега. - Я просто хочу узнать, в чем дело, Дэни. Смотри – мои руки, - гладкие ладони взмывают вверх, поднимая за собой волну сигаретного запаха, - они такие же, как неделю назад. Ты ведь хочешь, чтобы эти руки прикоснулись к тебе, верно? - Что с тем парнем? - Каким парнем? - Не строй из себя кретина, Гаррис! С тем ебаным парнем, который хотел меня зарезать! – тошнота снова всплескивается, подступая к горлу. - А. Дэвис. Живой он, - Том поводит плечами с такой брезгливостью и неприязнью, что Корвишу становится по-настоящему дурно. - Уйди. - Что? - Отодвинься… - В чем дело? – клокочущее раздражение явственно проступает в голосе мужчины. Дэни неловко вцепляется в рукав Гарриса, пытаясь отпихнуть его от матраса. Пару секунд Том сверлит глазом нелепые, трясущиеся от слабости пальцы. Жесткий удар в скулу опрокидывает Корвиша навзничь. Безучастный взгляд темного глаза скользит по раздувающейся груди. Страшное бульканье – парня безудержно рвет на желтоватую ткань матраса. Задыхаясь, он покрывалом утирает склизкую жидкость, текущую одновременно изо рта и из носа. Раздраженное горло тут же вспыхивает першащей болью, едва стоит сглотнуть горькую слюну. - Успокоился? – невозмутимый холодный голос действует не хуже ведра ледяной воды – парня начинает бить озноб. - Ты же ничего не ел, - Том облизывает уголок рта, рассматривая изжелта-зеленую жижу на вылинявшем матрасе. – Тебя желчью рвало. - Оставь меня в покое, - фраза дается с трудом, перемежаясь с всхлипами, по тональности напоминающими новые рвотные позывы. - Ты такой жалкий, Дэни, - странная теплая волна примешивается к грубоватому голосу. – Такой крошечный и жалкий. Взгляни на себя – эти тонкие, почти просвечивающиеся руки, ребра, которые выпирают под кожей, - в зрачке, почти полностью заполнившем собой радужку, зажигается нездоровая нежность и восторг. Корвиш машинально нащупывает пальцами пол позади себя, выверяя медленный путь к отступлению. - Я закрыл дверь. Ты не сбежишь. Да ты и не сможешь. Ведь ты ослаб как раз настолько, что не сможешь сопротивляться, верно? – довольная улыбка трогает плотные губы. Лихорадочно мечущиеся мысли. Мысли, воплощающие собой стаю мошкары. Мысли, среди которых нет ни одной мысли Гарриса… - Почему я не могу слышать тебя? – пленка на запекшихся губах разрывается болезненно. - Почему? - Да. - Ты спрашиваешь почему? – Странно повеселев, Гаррис вскакивает на ноги. – Сначала ведь я тоже не мог понять, почему! - Но все так просто, боже, все так просто, Дэни! Ты – шизофреник. - Что? – связки слабнут, заставляя парня хрипеть. - Да. Ты всего-навсего помешанный, - восхищение и нездоровый задор в лице мужчины пугает Корвиша. - Я не болен. - Больные никогда не признаются в том, что они больны. Это факт. - То есть, я ничего не слышу? – лопатки наконец-то упираются в ровную стену. - Нет. Тебя посещают вербальные галлюцинации, не более. - Чему ты так рад? – вопрос повисает в тишине пустой квартиры, как висельник, раскачивающийся на люстре. Зрачок, чуть подрагивающий от радостного возбуждения, вцепляется в Корвиша. Дэни безучастно наблюдает, как выступ кадыка совершает плавное глотательное движение. - Прямо сейчас я хочу тебя изнасиловать. И я сделаю это. Но чуть позже, - Гаррис вскидывает руку, скользя глазом по круглому блестящему циферблату часов. - Сейчас ты поешь и вымоешься. Затем примешь пару таблеток прозака и соберешь свои вещи. Я вернусь ровно через два часа. - Почему? – сухими губами удается извлечь всего лишь одно слово. Горячие влажные ладони осторожно поднимают его подбородок вверх. Лицо Гарриса оказывается вровень с глазами Дэни. Спокойное и довольное лицо. Белые матовые пальцы небрежно стягивают черную ткань повязки, обнажая темный провал глазницы. Нежно-розовое гладкое углубление, на котором кожа собрана забавными мягкими морщинами. Но когда палец Корвиша тянется, чтобы коснуться раны, его перехватывают горячие губы мужчины. Со странным отупением Дэни наблюдает, как белые зубы кусают его указательный палец, в то время как глаз внимательно следит за выражением лица парня. Горячий скользкий язык проходится по подушечке. - Я не простил тебе. Ты заплатишь. - Зачем? - Всегда хотел трахнуть шизофреника. - Ну ты и мудак, Том Гаррис, - горячечный шепот, который кажется, касается уха мужчины, тем временем вылизывающего гладкую щеку Дэни. - Два часа. И я приеду. Из вещей бери самое необходимое. Когда удается подняться, и стены перестают казаться яичной скорлупой, Корвиш с трудом подтаскивает немеющие от слабости ноги к столу. Упаковка таблеток поверх плоской пестрой коробки с пиццей. Он обо всем побеспокоился? Булькающее в животе отвращение поднимает негодующий рев против картинки с куском яркой «маргариты». Подчиняясь внутреннему стихийному буйству, Дэни плетется под душ. Ручка душевого крана проворачивается с некоторым трудом, осыпая серый кафель крошкой ржавчины. Почти механически Корвиш чистит зубы, отмывает кожу от соли. Что-то внутри отчаянно пытается достучаться до головы. Пытается проникнуть в мозг и вызвать здравые мысли. Но черный пласт равнодушия тяжелой стальной дверью встает поперек всего. Шизофреник. Он шизофреник. Вся та грязь, что он слышит – не более чем плод его больного подсознания. Это дерьмо не заползало в его голову извне – оно вытекало из нее, зарождаясь и созревая где-то в потаенной глубине его расшатанной психики. Включая музыку, Корвиш понемногу приходит в себя. Руки механически выполняют заданные команды – вытаскивают из-под кровати старую дорожную сумку, засовывают в нее трусы, футболки, кое-какие гигиенические принадлежности. В зеркале отражаются пустые светлые глаза. Отросшие русые лохмы спадают на лоб, нелепо топорщатся, оттеняя и без того худое лицо с ввалившимися щеками. - Да я скоро сам буду похож на нефора, - негромкий голос, обращенный к самому себе. – Еще бы побольше дыр на футболке, - пальцы касаются холодной гладкой поверхности. Заправляя за ухо прядь мягких лохм, Корвиш по-новому рассматривает свое ухо. Небольшое ровное ухо. Потрескавшиеся губы улыбаются своему отражению. Маленькая прихоть доходит до мозга – Дэни второпях отыскивает в коробке с пуговицами толстую иглу. Отрывая кусок ваты из плотного рулона, подходит к зеркалу. Зажав в зубах пробку от флакона с грошовым одеколоном, щедро плескает желтоватой жидкости на пушистый комок. Протерев ватой иглу, оттягивает к низу мочку уха. Глоток воздуха. Упругая струя холодком стелется по гортани. Легкий укол, так, чтобы проверить – больно ли? Ничуть. Протерев покрасневшую кожу ваткой, Дэни одним сильным движением втыкает иглу в слегка хрустнувшую кожу. Больно. Пальцы тут же теряют цепкость, начиная трястись в припадке нахлынувшего страха. Толстая игла остается висеть в ухе, горизонтальной серебристой линией перечеркивая мочку. Губы мелко дрожат, а дыхание рвется на куски, как пресловутая вата. Стараясь не обращать внимания на горячую жгучую боль, Корвиш утирает с верхней губы липкую полоску пота. Тут же наваливается усталость, пригибая высохшие икры к полу. Хочется спать, голова болит, и что-то пульсирует внутри. Жучок. Да, точно. Какой-то маленький жучок забрался в мозг Корвишу, пока он спал на полу. И теперь строит в его голове жилище, разрывая лапками жирную рыхлую ткань. Сам того не замечая, Дэни постепенно оседает на пол, полностью сползая на вылинявший ковер. Веки как будто намазаны суперклеем – их невозможно разодрать без боли. Почти мгновенно приходит сон, тяжелый и странный – как колодец, засасывающий в ухающую гулкую пустоту. Сквозь грязную серую пленку, которая подергивает поволокой другую реальность, Дэни видит лестницу. Резные ступени из чугуна черным каскадом убегают вниз по спирали. Винтовая лестница. Рядом интуитивно ощущается присутствие посторонних. Две одряхлевшие старухи цепляются за перила, шаткие и скрипящие, издающие стоны на манер ржавых петель. - Сегодня не будет хлеба, - голос тихий, Дэни слышится в нем шуршание песка, в котором тонут выбеленные на солнце кости. - Хлеб?! Как? Почему не будет?! – истошный вопль железным ломом ударяет по ушам Корвиша в противовес тихому бормотанию. - Хлеба нет… - еле слышный трепет голосовых связок и снова визг второй старухи. Корвиш зажимает уши ладонями, стараясь оградить болящую голову от нового ужасного крика. Но старуха продолжает визжать – в черном проеме гортани желтоватым забором торчат кривые зубы. - Заткнись! – руки сами тянутся к ветхому телу, изо всех сил толкая старуху вниз. Запинаясь, она кубарем летит с винтовой лестницы, продолжая разевать рот в тошнотном резком крике. Картинка тут же меняется. Теперь Дэни холодно. Затылком он чувствует холодные струйки ветра, заползающие под кофту. В глаза светит ровный белый свет. Сейчас день. Снежный день – холодный пух падает с неба на колени, обтянутые черными брюками. Он сидит на каком-то стуле, подлокотники мягкие, будто обитые войлоком. Да и сидеть как-то уж чересчур удобно. - Инвалидное кресло? – хриплый голос сопровождается клубком пара, окутавшим лицо до самых мочек ушей. Корвиш пытается встать, но попытка до того смешная, что хочется истерично рыдать. Ноги не то, что не слушаются. Они вообще не идут. Стиснув зубы, руками приходится натужно двигать холодные колеса – кресло движется медленно, будто его тело весит больше центнера. Наконец, после длительной и тяжкой борьбы, массивное кресло удается подкатить к краю каких-то странных перил. От одного взгляда вниз все внутри сжимается – ничего нет. Внизу нет абсолютно ничего. Только темнота. Как будто глаза залили черной гуашью. Он в инвалидной коляске, на странном мосту, под которым – темное ничто.