Лекция окончена, всем спасибо

Роман на стороне имеет свои преимущества, конечно... Ты как бы живешь двойной жизнью, и все приобретает двойной смысл. Ты разговариваешь с теми, кто тебя окружает, произносишь привычные слова, смотришь на домашних и понимаешь - они ничего не знают, они думают, что ты та, кем выглядишь, а на самом деле ты лживая обманщица, у тебя есть ТАЙНА... И это сладко и страшно одновременно. Это сродни тому, что ты прыгаешь с парашютом - есть риск разбиться, но он минимален, ведь ты с инструктором и страховкой... И можно упиваться сладким страхом. Это я и делала. Ира писала мне постоянно, причем наш разговор весьма быстро соскочил от дружеского общения в область легкого флирта, а затем - конкретного зазывного обмена намеками. И очередная наша встреча, которая должна была состояться в понедельник, обещала уже не просто гулянку. Нельзя сказать, чтобы я совсем не волновалась, но не было в душе какого-то трепета, волнения, сладкой дрожи. Я вспоминала поцелуй с Мариной, и там было все - весь спектр чувств, от ужаса до счастья, а тут был интерес, просто интерес к понравившейся женщине, не более того... И это вселяло уныние, которое я тщательно гнала... В институте все шло своим чередом. Май вступил в силу, почки набухли, студенты отчаянно не хотели учиться. В июне начиналась сессия, и я знала, что заставить их сдать курсовики будет стоить мне кучи нервов, и поэтому, как заведенная, твердила каждый урок про сроки сдачи. Но в ответ получала только кивки и скучающие реплики. Марина вышла с больничного ровно через неделю, но на мои лекции демонстративно не ходила. Я встречала ее в коридоре, но она даже не здоровалась. В целом все это было похоже на детский сад, и я злорадно радовалась своей связи с Ирой, по крайней мере, у меня были здоровые нормальные отношения, и они отвлекали меня от глупостей Марины. Поэтому я спокойно проходила мимо, делая вид, что не замечаю ее показного равнодушия. Я уже подумала о том, чтобы снизить ей оценку за курсовик, потому что она до сих пор не сдала мне ничего, кроме вводной главы, а время уже поджимало. По плану мы должны были принимать курсовые в последнюю неделю мая, и по результатам допускать до сессии и имели право творить все, что вздумается, потому что в группах было гораздо больше народу, чем можно было перевести на следующий курс... Месть, конечно, дешевая, но почему бы и нет? Я ничего плохого не сделала, я дала понять глупой девчонке, что между нами ничего не может быть, и все остальное было лишь следствием ее невероятной глупости… Но почему же так жгло слева в груди, когда я думала о ней? Почему так больно было представлять, как она ненавидит меня? То был обычный понедельник, совершенно не отличавшийся от других. Я пришла на работу рано – муж подвез меня – и на всем этаже пока не было никого. Я вошла в пустой кабинет, залитый непривычно ярким майским солнцем, и сразу увидела его – белый конверт, лежащий на полу, подсунутый, вероятно, под дверь, и сердце мое замерло в груди. Подняв его, я некоторое время тупо слушала биение пульса в ушах, но ничего не понимала. Знала только, что конверт означает что-то нехорошее… И я не ошиблась… Я разделась, причесалась, то и дело поглядывая на белый четырехугольник, лежащий на столе, потом нерешительно села и открыла письмо. Знакомые буквы – много букв – ударили в глаза, и я стала читать сквозь пелену, застилавшую глаза. Здравствуйте, Ольга Вячеславовна. Вы, конечно, догадались, что я не прихожу на ваши лекции не просто так. Я прошу прощения за это, но вы должны понять меня. Я не могу смотреть на вас, потому что мне слишком больно. Больно понимать, что между нами ничего не может быть. Вы замужем, у вас есть ребенок, и вы думаете, что я всего лишь студентка, которая втрескалась в вас по уши и ничего вам дать не может. Это, наверное, правда. Только вот я знаю, что вы чувствуете то же, что и я. По вашим глазам все видно, как бы вы это ни скрывали. Вы боретесь с собой, пытаетесь доказать себе, что ничего не чувствуете, но это не так. Я знаю это. Я никогда ничего подобного не ощущала и не буду уже никогда. Вы сказали, что любовь бывает лишь однажды, и это она и есть. Знаю, что все равно вы не бросите мужа, ребенка, тем более ради девчонки младше вас, но я хочу хотя бы быть рядом. Просто чтобы слушать вас и слышать каждое ваше слово. Богу равным кажется мне по счастью… Это про вас… Я бы согласилась даже просто на общение. Почему мы не можем встречаться, ходить вместе в музей, в кино, куда-нибудь, лишь бы просто быть рядом? Не знаю, как мне закончить письмо. Я и так сказала больше, чем следует, наверное… Это просьба, даже мольба… Если вы не ответите, если не захотите этого, я уже придумала, что я сделаю – я уйду из института. Переведусь в другой, меня возьмут без экзаменов, просто со справкой. Видеть вас и не иметь возможности говорить открыто я не смогу. Марина. Сказать, что я просидела первый урок в ступоре, значит, ничего не сказать... Я дала задание и просто перечитывала письмо снова и снова, пытаясь унять внутреннюю дрожь, не слыша и не видя ничего вокруг. Мне хотелось и плакать, и смеяться, и послать все к черту, и закричать на весь институт. И ничего из этого я не имела права сделать... На лекциях в тот день ты не появилась, и я написала Ире, что ребенок заболел, прийти я не смогу - потому что я бы действительно не смогла... Проклятая девчонка, она даже отсутствуя, умудрилась испортить мне жизнь! Я люблю свою работу не только за длительный отпуск, но еще и за очевидные ее преимущества - если тебе не хочется разговаривать, ты просто даешь задание и можешь целиком отдаться пучине депрессии. А можешь заполнить журнал, хотя депрессия, конечно, предпочтительнее. Целый день я перечитывала письмо. Я пыталась убедить себя сотней разных способов, что я не должна на него отвечать. Что это ловушка, в которую я иду, как доверчивый агнец на заклание. Что вступая в переписку с тобой, я уже нарушаю закон и свои собственные принципы. И что я обманываю этим теперь уже двух людей - мужа и Ирину, которая явно почувствовала охлаждение в наших отношениях, потому что после моей утренней отмазки она долго молчала, а потом не выдержала: Что-то случилось? Ты какая-то странная сегодня. Я вздрогнула. Как она поняла? Я просто написала, что не смогу, прикрылась сыном, как обычно, хотя и понимала, как это мерзко звучит... Но после письма Марины мне было дико думать, что я пойду к Ирине, займусь с ней любовью, а в этот момент буду думать о хрупкой девочке с огромными глазами, которая смотрит на меня - сквозь меня - и пронзает меня насквозь своим взглядом, в котором столько боли и понимания. Просто чтобы слушать вас и слышать каждое ваше слово. Господи. Я обхватила голову руками. Через 15 минут начиналась последняя пара, и я должна была собраться и рассказывать о Куприне 1-ому курсу, а мне было тяжело даже подумать о том, чтобы подняться с места. Я ответила Ирине. Нет, все хорошо, прости, знаю, что это выглядит, будто я съехала, но это не так. После этого я встала, подошла к зеркалу, оценила свой внешний вид - все нормально, только глаза неестественно блестят. Чего она хотела этим своим письмом? Как я должна на него реагировать? Она ведет себя как глупая влюбленная девчонка, то не обращает на меня внимания, то обнимается с Олегом, а то - пишет письма и при всех признается в любви... Но я-то не девчонка, я взрослая женщина, и что мне делать? Если я не отвечу, то она уйдет из института - чистый шантаж, а если отвечу - что отвечать? Не пиши мне больше? Заводить опять шарманку про то, что между нами ничего не может быть? Но она скажет - я хочу быть рядом с вами, и только... Но я-то хочу не только быть рядом... Я хочу ее, хочу снять с нее одежду, хочу уложить рядом с собой, хочу трогать везде, где она позволит, хочу закрывать глаза, целуя ее мягкие губы, хочу опять почувствовать ту властную силу, с которой она целовала меня в Череповце. Ее руки стали такими уверенными там, будто она делала это миллионы раз - обнимала меня и прижимала к себе. И я хочу познать, что могли бы ее руки сделать с моим телом. И мои - с ее. Я вся тряслась. Пришлось открыть окно, а потом достать сигареты и идти в курилку, потому что ходьба немного отвлекла меня от дикого возбуждения. Я медленно выдохнула дым, наблюдая за тем, как он рассеивается, взяла телефон и открыла контакт. Марина... Очень содержательно. Так и отправь. Тут раздался звук входящего сообщения. Я не подумала ничего такого, просто показалось, ты расстроена. О да, я расстроена... Я просто, мать твою, в чертовом ступоре, потому что дико влюблена в девчонку, которая сводит меня с ума своим нелогичным поведением. И ты ничего не можешь сделать! Я даже переспать с тобой не могу, потому что ее письмо привело меня в такое возбуждение, что утолить эту жажду теперь сможет лишь она! Я стерла "Марина" и начала вновь. Мне бы хотелось поговорить с Вами. На лекциях Вы не появляетесь, так что приходите на дополнительное занятие в среду, 15.00 Отлично, Ольга. Вырыла себе яму. Она ведь придет, и придется смотреть на нее и говорить все эти слова снова, опять и опять, казнить себя и все же говорить, говорить, говорить... Впрочем, это то, что ты хорошо умеешь. Единственное, что ты умеешь. Я уже затушила окурок, и тут появилась Рената. Часто она стала заходить. Смущенно улыбнувшись, девушка достала сигарету, неловко закурила и посмотрела на меня, будто ожидая, что я начну разговор. В кармане пиликнул телефон. Я достала его дрожащей рукой. Я приду. Я вся покрылась липким потом, и видно, мое состояние не укрылось от Ренаты. - Все в порядке? - Мелодично спросила она, выпуская дым вверх. Ей очень не шло курить. - Да, - пробормотала я, убирая телефон. - Просто студенты. - Как тебе они? Особенно второй курс? Мне так тяжело с ними... Я взглянула на нее. Рената работает третий год, но до сих пор не умеет находить общий язык со студентами. Когда она пытается быть строгой, они хамят, а когда слишком добреет, они садятся ей на шею. Я пыталась объяснить ей это, но ничего не вышло. Рената инфантильна, любит жаловаться и ныть, и это могло бы быть привлекательным, но мне уже порядком надоело. Поэтому я прервала ее. - Слушай, а ты уже заполнила журналы проверки качества? Рената не обидчива. Она моментально подхватила тему, но я не учла одного - незаполненность журналов для нее была еще одним поводом поныть. Меня утешило только то, что во время диалога на нее было приятно смотреть - особенно в юбке. Ноги у нее красивые, хотя и худоваты. Но у меня слабость к худым женщинам. Выйдя из курилки, все еще слушая трели Ренаты над ухом, я вытащила телефон и ответила Ирине: Ничего подобного, просто переживаю за сына. Прости еще раз, надеюсь, баранина не пропадет.