Лекция окончена, всем спасибо

Ты не любишь меня и поэтому говоришь, что любишь. А я люблю тебя и поэтому молчу.

Иногда, живя насыщенной внутренней жизнью, ты забываешь о том, что есть ещё и реальность, в которой от тебя постоянно чего-то хотят, ты кому-то все время должна и кто-то вечно в тебе нуждается. Я столкнулась с этим вечером, когда после проведённого с Ириной вечера приехала домой, открыла дверь и увидела лицо своего мужа. Забавно, что я совсем о нем не думала. Не думала о том, что он тоже человек и у него есть чувства, и я способна эти чувства ранить. Наверное, женщина может простить мужчине самое ужасное преступление - предательство, побои, измены, но она никогда не простит ему своего собственного равнодушия и того, что он этого не видит. Наш брак трещал по швам, а он ничего не делал, только пытался вести занудные разговоры и злился. Вот и сейчас, встречая меня у порога, он саркастически бросил: - Нагулялась? Сын давно спал, как я поняла, и мужу незачем было притворяться приветливым. - Я же сказала, что у меня проблемы на работе, - огрызнулась я, снимая куртку. - Угу, - он вышел, громко хлопнув дверью. И вот что странно - раньше я бы бросилась за ним, стала бы успокаивать, оправдываться, но теперь я даже не подумала об этом. Более того - у меня промелькнула мысль о том, что я счастлива, потому что это значит, что мне не придется с ним разговаривать. У Довлатова есть фраза - что во время ссоры ты разговариваешь с женщиной, убеждаешь, приводишь аргументы, а потом вдруг понимаешь, что ей противен сам звук твоего голоса. Это я и чувствовала. Мне был противен сам звук его голоса. Мне не хотелось ни мириться с ним, ни убеждать его, что у нас все хорошо. Насколько эгоистичны и беспощадны мы к тем, кого не любим - мы с легкостью причиняем им боль, как будто она может компенсировать ту боль, что испытываем мы сами - ужасное, преступное стремление не быть одинокими в этом вечном страдании. Я поцеловала сына, спящего в кроватке, сходила в душ и решила постелить себе в детской - судя по звукам из кухни, муж смотрел кино, и, чтобы избежать разговора, я даже не стала ужинать. Легла в постель, открыла контакт и обнаружила два сообщения. Одно было от Ирины. Мне было очень хорошо сегодня. Когда мы увидимся? Вопрос был страшноватым. Я понимала, что Ира долго ждать не станет - она-то была уверена, что я одна и могу увидеться с ней в любой момент, и если я буду отказываться от встреч, она, естественно, начнет сомневаться и во мне, и в наших отношениях. Впрочем, были ли это именно отношения? Я продолжала думать о Марине, желать ее, страдать по ней, и боже, как бы я хотела, чтобы это она писала мне, что ей было хорошо, и настаивала на новой встрече. И завтра мне предстояло разрушить это хрупкое юное чувство на корню. Мне нужно было оттолкнуть ее так, чтобы она никогда больше не подошла, не взглянула, чтобы возненавидела навсегда, и я не знала, как это сделать. Второе сообщение было от Ренаты. Привет) я набросала тут темы, посмотри. Ты не спишь? Еще она... Нет, я не сплю, я думаю о своих запутанных отношениях. Возникла мысль - а что бы сказала Рената, если бы узнала, что я в свободное время изменяю мужу, причем даже не с одной, а с двумя женщинами. Я сардонически усмехнулась. Она бы в обморок упала, наверное. Я закрыла контакт, забывая, что не ответила ни одной из женщин, жаждавших общения. Выключила телефон и легла, глядя в светло-желтый прямоугольник окна на фоне темной стены. Мысль моя бежала по кругу, как цирковая лошадь. Я ещё могу удержаться на краю пропасти. Я могу не наделать ошибок. Я пока что не натворила ничего, что могло бы разрушить мой брак, карьеру и лишить меня привычной жизни. Я знаю, что я должна - просто обрубить связь с Мариной, это легко физически и очень нелегко морально, потом обрубить связь с Ирой, и это легче сделать - я почти равнодушна к ней. Пока. Да, пока. Я не спала всю ночь, обдумывая слова, которые скажу Марине. Я скажу ей что-то вроде: "Понимаете, Марина... Да, понимаете, а не понимаешь, потому что мы по разные стороны жизни, мы разделены не только непреодолимым барьером пола, но и барьером морали, которая осуждает подобные отношения. Что же ещё? Этот Остров — земля, которой нет, земля, которую нельзя покинуть, земля, которую должно любить, потому что обречен. Место, откуда видно все и откуда нельзя — ничего".* Да, оно... это письмо, которое режет как ножом. Не твоё письмо, юная дева, впервые вкусившая страсти, даже не вкусившая, а слегка прикоснувшаяся к запретному - губами и душой, как осторожно пробуют ещё не изведанный плод. Нет, письмо из прошлого, не моего, но схожего, потому что я убеждена, что судьбы всех мужчин различны, а вот женщин - схожи до необычайности. Поэтому я понимаю женщин. Не потому, что они мне близки мироощущением, а потому, что они все связаны этим изначальным чувством вины и ответственности за все - у них и только у них в руках жизнь человеческая, и они распоряжаются ею как хотят, но всегда отвечают за свои действия. Цветаева пишет: "А когда боль все же случается — оказывается, что это нисколько не боль. Боль — это стыд, сожаление, угрызения, отвращение. Боль — это измена своей души с мужчиной, своему детству — с врагом. А здесь врага нет, потому что — еще одно я, опять я, я новая, но спавшая внутри меня и разбуженная этой другой мной, вот этой предо мной, вынесенной за пределы меня и, наконец, полюбленной".* Это я понимала. Не то, что однажды она захочет ребёнка, которого я ей не смогу дать. Ребёнок здесь - символ. Я не смогу ей дать ничего. Впрочем... и тут мне на ум полезла другая Цветаева... Та, которая писала: "Да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу! Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?.." Вот все-таки не случайно Цой пел, что чтение книг - опасная вещь. Я настолько напичкана цитатами и чужими точками зрения, что уже не могу понять, где кончается собственно мое Я и начинается Я других людей, невероятно умных, но бесконечно далеких от моей жизни. Цветаева права в одном - одна женщина не может дать другой того, чего она хочет. Не даст ребёнка, не даст защищенности, не даст уверенности и покоя. Да, мы выстроим из камней, что вы бросите в нас, стену, но потом эта стена рухнет нам на голову и погребет под собой. Но сказать все это Марине я не могу, да она и не поймёт. Вспомни себя в 19 лет - весь мир у твоих ног, ты все можешь. Когда же мы начинаем становиться взрослыми? Теми, кто дрожит за свою упорядоченную жизнь, скучную как серая стена? Когда наступает этот момент? Маленький принц говорил, что нет ничего важнее его цветка и того, что барашек может съесть этот цветок, и когда же я стала такой, как господин с багровым лицом, который только и считал и складывал цифры и которому не было дела до барашков и цветков? Почему же все это становится таким очевидным? Потому что ТАК – больно, а надо, чтобы больно не было, чтобы все было хорошо – и улыбки ребенка, и субботние встречи с подругами, и жалость к себе в старости. Для меня не было ничего в этом мире, ничего, кроме тебя. Я так хотела тебя, что если бы мне дали такую возможность, я бы согласилась на гибель всего мира, на всеобщее уничтожение, только ради того, чтобы побыть с тобой. Как омерзительны все эти люди, осуждающие меня и тебя, как они злы, какой ненавистью веет от их не умеющих любить лиц, как они способны уничтожать нас, любимая. Я знаю твердо – они виноваты в том, что НАС нет. Если бы они не придумали все эти законы, все эти ужасные вещи – эти слова – «нельзя», «надо», «можно», «нужно», «долг», «грех», если бы их лживые уста не выговаривали эти слова, когда они смотрят на нас, то все было бы по-другому. Они не знают ничего о той страшной боли, которую ты мне причиняешь, они не способны понять ее. Я знаю – когда я умру, там будет длинная дорога, которая приведет меня к высокому старику с безумными и мудрыми глазами. Он укажет мне место рядом с собой и спросит: «Чего ты желаешь, человек? Ты многое вытерпел, и я могу исполнить одно твое желание. Чем могу я помочь тебе?» И я скажу: «Сделай так, чтобы никого не стало, кроме нее. Дай мне один миг остаться с ней наедине, сесть рядом и увидеть ее в этом одиночестве мирового масштаба". Ты давала мне столько всего. Так много. Короткий взгляд через аудиторию. Взгляд, никем не замеченный. Взгляд длиною в бесконечность и продолжительностью секунду. Он говорил мне: «Я все помню. Я никогда ничего не забуду. Я люблю тебя, но это невозможно, и об этом я тоже помню». Ты давала мне редкие встречи, на которых мы не общались и не сидели рядом друг с другом. Нам было не нужно это. Нельзя разделить то, что едино. Нам не нужно было произносить слова, чтобы разговаривать. Нам не нужно было смотреть, чтобы видеть. Нам не нужно было находиться рядом, чтобы быть вместе. И вообще, думать о тебе – это гораздо более возвышенный и чистый способ любить тебя. Вспоминать тебя, твои тонкие пальцы, форму носа, плеч, подбородка, цвет глаз и прическу и голос, когда он говорил «люблю». Да, наверное, это более возвышенно, чем спать с тобой, ощущать твою кожу, касаться, подчинять свою душу глупым законам тела... Ночь меня измучила. Я мечтала, чтобы скорее пришло утро, и, когда забрезжил мутно-серый рассвет, я поднялась, наскоро приняла душ, выпила чашку кофе и умчалась из дома, чтобы не встретиться с мужем, когда он встанет. Удивительное это чувство, когда оказываешься ранним-ранним утром не в тёплой постели. Каждое такое утро имеет свой запах, свою окраску. Летнее раннее утро- это свежесть с привкусом пыли и первые лучи солнца, которое ещё не начало палить, зелень и розовато-перламутровое небо. Осень - это запах дыма, и прелых листьев, и ледяной воды каналов, порывистый ветер и ощущение уюта. Весна - это запах птиц, молодой листвы, земли и снега. А зима - это чёрный провал двора, металлический привкус в ветре, студёное веяние льда и угасающий огонёк тепла под пальто. Но была не зима, а почти лето, и я с наслаждением вдыхала свежий утренний ветер, который раздувал полы моего платья. Мне хотелось идти куда угодно, только не на работу, хотелось вдруг взять и сбежать, просто бросить все, никому ничего не сказав, уехать, выкинуть паспорт, сменить имя и фамилию и стереть из памяти все, что было. Да, бросить мужа, маму, ребёнка, бросить всю привычную жизнь, висевшую на шее как жёрнов, скинуть эти кандалы - привычные, любимые и все же обременительно-тяжелые и тянущие вниз. И начать новую жизнь - ту, в которой ты никому ничего не должен и никто не должен тебе, жизнь одинокого человека, не обязанного отчитываться ни перед кем за свои поступки, ошибки и решения. В таких сладких мечтах я и приехала на работу, с замиранием сердца входя в это некогда любимое и знакомое здание. Теперь оно стало свидетелем моей слабости, моего греха и моего падения. Я с ужасом подумала о том, что всего три пары - и придётся говорить с тобой, слушать тебя, принимать решения, отвергать и принимать, смиряться и быть мудрой. Я понимала, что даже самим этим разговором я нарушаю целую вереницу границ и совершаю преступление, которое ничем не загладишь, но иного выхода не было - мне придётся пройти и через это. Во время второй пары третий курс вовлек меня в спор. Я давно уже забыла, как это приятно - беседовать со студентами ни о чем, и была рада возможности отвлечься от своих мыслей о Марине. Спор разгорелся как пламя, и аудитория гудела, словно и ей передалось мое возбужденно-безумное состояние. Лекция была об авангарде, и я всегда показывала им живопись перед рассказом об авангардной литературе. Это было наглядней, чем рассказывать о стихах, написанных в форме кувшина, или зданиях, у которых на крыше находился подвал. В этот раз, демонстрируя Малевича и Кандинского, я как обычно столкнулась с весьма привычной реакцией студентов. Возгласы "и я так могу", "что за мазня!", "да ну, ничего особенного" - я всегда улыбалась, слушая их, и обычно молчала, но тут встрял Киликов, высокий умный парень, староста группы. Он говорил редко, но весомо, и группа затихла, когда раздался его спокойный глубокий голос. - Ольга Вячеславовна, ну и как это понять? В смысле, что это искусство? Я вот тоже намалякаю сейчас что-то такое, а через двести лет этим будут восхищаться? Может, тогда и великие романы - это просто то, что нам навязывают и заставляют верить, что они великие? Я глубоко вздохнула. И сказала то, что мне раньше не приходило в голову. - Представьте, что перед вами стоят два мольберта. На одном из них – пустой лист бумаги, на другом – картина, изображающая идиллический пейзаж, картина какого-нибудь известного мастера, Милле или Ватто, картина, безусловно, гениальная или хотя бы приближающаяся к идеалу. Итак, перед вами два листа, два полотна, два изображения. Вы скажете, перед нами лишь одно изображение, потому что второй лист пуст. На нем ничего нет. И все же позвольте не согласиться с вами. Мы привыкли считать изображением все, что что-то изображает. Что же изображает пустой лист бумаги? Ровным счетом ничего. А что если я скажу, что и чистый белый лист – это тоже изображение? Величайшая загадка искусства – это не то, каким оно может быть прекрасным. Величайшая загадка искусства – это то, что никто не знает, что такое искусство. Ведь нет на свете человека, который мог бы внятно объяснить, почему что-то является искусством, а что-то не является. Действительно, возьмите первоклассника или человека, не знакомого с искусством, поставьте перед ним листок с рекламой пепси и Данаю и попробуйте объяснить ему, почему Даная прекрасна, а листок с рекламой нет. Уверяю, вы потерпите фиаско. Нельзя научить человека понимать прекрасное. Нельзя в кого-то вдохнуть умение отличать хороший фильм от плохого, великую картину от мазни, гениальную книгу от бульварного чтива. Я не верю в синдром Стендаля. Я не верю в исправление силами искусства. Слишком много на моих глазах людей издевались над великим, и оно их совершенно не трогало. В их пошлой душонке не шевельнулся ни один волос, когда они насмехались над тем, что им никогда не понять. Или может потому и насмехались, что волос шевельнулся? Я могу доказать вам, что пустой лист бумаги – это шедевр моей упаднической философии. Я могу написать диссертацию о пустом листе. И вот великие профессоры соберутся и будут обсуждать, а разные люди, притворяющиеся интеллигенцией будут смотреть на мой пустой лист и говорить: «Как гениально! Какая глубина!». Как уже много лет люди смотрят на квадрат Малевича. А я смеюсь в душе, потому что знаю, какие по-настоящему гениальные работы есть у Малевича, и я думаю, что он просто посмеялся над нами, дождливым воскресным вечером, выпив водки, он сел и подумал, как лень работать, вон стоит недоделанная картина и как же она меня достала, замажу ее черной краской и скажу, что это и есть картина. И все поверили. Вы поверили в то, что это шедевр. И это можно доказать, потому что чем отличается черный квадрат от белого листа? Наступила тишина. Они обдумывали мои слова, а потом на меня обрушился шквал эмоций. И главным был вопрос, на который я никак не могла себе ответить: "как же распознать настоящее среди всего этого дерьма?" И это касалось не только искусства... Наконец, наступил момент, которого я так долго боялась. Кончилась последняя пара, аудитории опустели, отзвучали последние крики и топот запоздавших студентов, и я осталась одна с бешено колотящимся сердцем и полной опустошенностью внутри. Я так тряслась, что когда слышала шаги за закрытой дверью, мои ладони потели, а глаза начинало жечь от подступающих слез. Я лихорадочно заполняла журнал, ощущая, как с каждой секундой темнеет в глазах, но секунды текли, каждая - как удар по обнаженным нервам, а тебя все не было. И вот наконец, тихо приоткрылась дверь, и вошла ты. Вошла и встала передо мной, будто давно знала, что этой встрече суждено свершиться. Я смотрела на тебя, я видела твое лицо – пусть кто-то мог бы сказать, что оно не так уж красиво, но я-то знала – это самая прекрасная из женщин сейчас стоит передо мной, она смотрит на меня в ответ, чуть улыбаясь... Твои глаза слепили. Они говорили: «Я даю тебе шанс». Я знала это так же хорошо, как и свое имя. Я слышала твои слова, хотя ты молчала. Они раздавались в моей голове отчетливо и ясно. И я поняла – я никогда не существовала вне тебя, я всегда была твоей частью. И в этот момент я поняла еще одну страшную вещь: я поняла, что никогда в жизни, никогда и ни за что не появится другой, второй человек, с которым я буду испытывать то же самое, потому что это невозможно. Я поняла, что такой невыносимый подарок судьбы – возможность чувствовать другого человека не только всем телом, даже не прикасаясь к нему, а вообще всем своим существом – дается лишь однажды и навсегда. И это было страшно. Жить с этим и жить без этого было страшно. - Здравствуйте, - сказала ты, и за всем этим я услышала сотни других слов, но у меня внутри все сжалось в такой комок, что я боялась - если заговорю, если скажу хоть слово, то просто разрыдаюсь. Потом я взяла себя в руки и кивнула на стул. Ты очень спокойно смотрела на меня, не сводила взгляда, но не стала садиться. Ты обхватила себя руками - женщина, готовая принять удар, уже заранее решившая для себя все, сильная. Я откашлялась. Я мечтала, чтобы ты сказала хоть что-то, но ты молчала. Ты была такой юной, такой ослепительной в своей юности, такой нежной и горько-сладкой, ты просто стояла, нимфа в джинсах и белой рубашке, и смотрела на меня, а я не могла даже вздохнуть. - Я... - Сказала я, наконец. - Я бы хотела поговорить. Мое горло сжималось, и голос от этого звучал низко и глухо. - Я бы тоже хотела, - отозвалась ты, и я увидела - совершенно ошеломлённая - что твои руки дрожат. - Я хотела спросить, получили ли вы мое письмо? Я кивнула и спрятала глаза. Я не знала, что говорить. Все мысли, умные и глупые, улетучились, я слышала только биение крови в ушах и видела только свои пальцы, которые тряслись, перебирая страницы журнала. Тряслись так же, как твои, которые ты сжимала, стоя передо мной. - И? - Спросила ты спокойно. - Вы ничего мне не скажете, Ольга Вячеславовна? Я подняла глаза. Я готова была упасть на колени и умолять, чтобы ты не мучила меня. Вместо этого я выдала следующее: - Это невозможно, Марина. То, чего ты хочешь. - Старая история, - ты пожала плечами. - Я думала, вы придумаете что-то другое. Да, я придумала, хотелось мне сказать, но я так потрясена тобой, что не могу ничего вымолвить. - Я могу потерять все, - взмолилась я наконец. - Неужели тебе непонятно? Тебе совсем не жаль меня? Ты продолжала смотреть на меня, молча, теребя край рубашки тонкими загорелыми пальцами. Я почувствовала, что задыхаюсь. - Обними меня, - внезапно сказала ты тихо. Меня словно оглушило. - Что? - Ты слышала. Ты говорила серьезно. Я оторопела. Я столько раз мечтала, что ты скажешь это, повторишь это, но когда наконец оно случилось, я почувствовала ужас. Ты смотрела на меня. - Я не должна… - прошептала я, задыхаясь. Как ты могла быть такой спокойной? - Не говори мне, чего ты не должна, - сказала ты. - Мы много чего не должны были делать, но делали. Было так странно, что все, о чем мы думали, облекалось в слова и звучало здесь, в этой полутемной аудитории, где ты собиралась подарить мне счастье, но внутри меня уже рос не страх, не ужас и не отвращение (разве что к себе). Если есть самая глубокая тьма, значит, должен быть и свет. Должен быть выход, если все окна забиты и двери заколочены. Это был выход. Твои глаза были теплыми, в них бился страх, и одновременно они обжигали такой нежностью, а еще в них стояли слезы. Ты медленно подошла ко мне. - Если вы не чувствуете... не ощущаете ничего ко... ко мне, то скажите это, и я уйду. Уйду и... - Но дальше ты говорить не могла. Ты подняла подбородок, гордо и уязвимо, вздернула плечи, стоя совсем рядом, и ты уже не смотрела на меня, будто стыдилась своих слов. Ты смотрела поверх моей головы куда-то в сторону - твоя боль была физически ощутима, и я была этому виной. Я не выдержала. Ты и я… ты и я… темнота в глазах... руки потеют от напряжения… только бы не закричать от счастья…только бы не стиснуть твои плечи так, что они сломаются… тихо-тихо… ты уговариваешь свое сердце… но оно не разорвется… оно не может… оно разорвется через пяток десятков лет от выпивки, и курения, и от жировых отложений… а не от любви… от этого сердца не умирают…. тихо-тихо… спокойно… ты дрожишь… ничего не надо говорить… боже, ничего никогда больше не надо говорить… после этого любые слова… как противно говорить после такого… противно ощущать во рту слова… после такого нужно всегда молчать, потому что все слова теряют силу и смысл... тихо-тихо в жизнь заходит счастье, и ради этого можно прожить еще миллион лет… И вот когда наши тела соприкоснулись, наполняя меня невероятным блаженным мучительным удовольствием, неожиданно открылась дверь, вторгаясь в эту страшную и идеальную секунду полного счастья, и испуганный голос Ренаты произнес у меня за спиной: - Ой... Простите...