Лекция окончена, всем спасибо

В моих ушах все еще стоял звук захлопнувшейся двери, хотя его уже сменил быстрый дробный стук каблучков Ренаты. Я, не глядя на тебя, кинулась за ней. Слава богу, учебный процесс был закончен, и в коридорах не осталось никого - только тонкая фигура почти бегущей в кабинет Ренаты и я, запыхавшаяся, догоняющая ее, красная от стыда и унижения. Много позже мне пришло в голову, что в обычной ситуации - будь я застигнута с учеником мужского пола - я бы не испытала такого жуткого чувства вины. Я бы могла вообще не бежать за Ренатой - плевать, что она скажет, это моя жизнь. Но теперь догнать ее стало для меня вопросом жизни и смерти. Я схватила ее за рукав в тот самый момент, когда она уже открывала дверь. Она, несомненно, слышала, как я бегу сзади, и то, что она не останавливалась, говорило о ее чувствах лучше всего. Я сжала пальцы на скользком шелке голубой блузки. - Послушай...! Рената возмущенно обернулась. Теперь я видела - в первый раз и увы, не в последний - этот взгляд... Взгляд, которым на меня будут смотреть многие, если она расскажет им то, что видела. Я не знаю, как его описать, этот взгляд. Он мимолетный, быстрый, потому что глаза человека стараются не останавливаться на твоем лице - бегающий, скользящий - и полный отвращения, будто ты покрыта мерзкой коростой, будто если он посмотрит на тебя - то будет проклят навеки. И вот таким стал взгляд моей коллеги, которая всегда так хорошо ко мне относилась, улыбалась, старалась прикоснуться, поговорить и побыть рядом. Она вырвала руку из моих пальцев и даже неосознанно прижала ее к груди. Словно я зачумленная. Словно эту блузку теперь надо сжечь, потому что я посмела коснуться ее. - Это... совсем не то, что ты могла подумать, - да, именно эта банальность, сотни раз слышанная в фильмах, вырвалась из моих уст. Ведь никто не учит в школе или институте, что делать, когда самое сокровенное становится посмешищем для постороннего или когда тебя застукивают целующей студентку прямо на рабочем месте. Учат формулам, законам природы, орфографии, но только не тому, как защитить свое обнаженное "Я" от взглядов чужих и что сказать им, когда они смотрят на тебя с жалостью и отвращением. - Я... я ничего такого и не думаю, - бросила она, заходя в кабинет. Я кинулась за ней. - Рената, я... - Это не мое дело, - она подошла к своему столу и начала складывать вещи в сумку, по-прежнему не глядя на меня. Телефон, ручку, расческу - и все это стоя спиной, будто хотела отгородиться еще и таким способом. - Я знаю, господи... Но ты... то, что ты видела... - И давно это продолжается? - Она вдруг резко обернулась ко мне, глядя в упор, серые глаза были полны упрека. - Что? - Пробормотала я. - Давно у вас это? Ты давно с ней... Видно, язык Ренаты не мог даже произнести то, о чем она подумала в этот момент. - Нет! - Воскликнула я. - Между нами ничего нет! И не может быть! Я тебе клянусь! Опять же много позже я буду ненавидеть себя за то, что оправдывалась перед ней. Я буду знать, что не должна никому ничего, и буду думать о том, что же делала ты, оставшись там, в кабинете, брошенная, думающая обо мне и сжимающая кулаки в бессильном отчаянии. Но в тот момент я была настолько охвачена паникой, что могла только одно... Безудержно и отвратительно лгать. - Понимаешь, девочка запуталась... Она... ну, стала со мной часто общаться, я видела, что что-то не так, но не могла же я ее послать... Они же... Ну, ты понимаешь, нестабильны...Могут что угодно с собой сделать! И я где-то упустила момент, и она решила... Но это неправда! Ты же понимаешь, что это неправда! Она все так же недоверчиво смотрела на меня, но уже без того чувства отвращения и жалости - исподлобья, молча, внимательно. - Я люблю своего мужа, Рената! Я не лесбиянка! Ты же не думаешь, что я такая? Она неуверенно пожала плечами, тронула кончиками пальцев стол. - Ну, я не думала про тебя ничего такого, но... Вот я это увидела, и... - Да я просто по-дружески ее обняла! Я ничего не имела в виду! Она пришла расстроенная, плакала, а потом как-то взяла и поцеловала меня! И тут вошла ты! Но я в этом не участвовала и не была инициатором! Рената молчала. Я почти плакала, так мне хотелось убедить ее. В одночасье рухнули все мои бастионы, и я была готова на все, лишь бы убедить ее, что я говорю правду. Мне было глубоко плевать, где ты в тот момент и что ты думаешь. Весь мир сузился для меня до тонкой девушки в блузке и черной юбке, стоящей у стола и наблюдающей, как я вдохновенно лгу. - Пожалуйста, Рената, не делай поспешных выводов! Ты ведь меня знаешь! - Так... - Медленно начала она. - А что с ней? Что теперь делать? Чувство облегчения, такое сладкое и горькое одновременно, начало разливаться внутри меня. Я поняла, что она поверила мне. Она клюнула на мою так кстати возникшую ложь, тоже, вероятно, рожденную каким-то сериалом или фильмом, когда один человек, участвующий в отношениях, обвиняет другого в домогательствах, чтобы никто не догадался, что эти отношения взаимны. И теперь я боялась одного - что и тебе на ум придет та же версия, и схлестнутся две порожденные страхом лжи, как два камня, которые катятся друг на друга и от столкновения оба разлетятся на куски. - Я не знаю, что делать... - Я села. Из меня словно разом вынули все кости, и я лишилась сил. - Думаю, ничего. Рената подошла ближе. - Но надо же что-то делать! Что-то предпринять! Она же не только тебя, возможно, домогается... Вот оно. "Домогается". Слово, прикрепленное в сознании обывателя, к любому гею или лесбиянке. Они всех хотят и всех пытаются совратить. Домогаются. Больные извращенские ублюдки. Я покачала головой. - Нет, не думаю. Она считает, что... - Тут мой голос предательски дрогнул. - Любит меня. - Какой ужас, - прошептала Рената, прижимая руки к щекам. Так слово "любовь", которое возвышает человека, открывает его душу и делает его прекрасным, в определенных ситуациях вызывает отвращение, ужас и омерзение. Вот какой интересный у нас мир. - Я пойду поговорю с ней, - сказала я, наконец. - А ты иди домой. Я сама разберусь. Я просто деликатно с ней поговорю. Меня душили слезы, но я добралась до двери, умудрившись сдержать их. - Может быть, ее отправить к психологу? - Рената шла за мной. Я обернулась. - Нет, не нужно. Я сама поговорю с ней, ладно? Ты только... не говори никому? Хорошо? И, поскольку она молчала, глядя на меня расширившимися глазами, я продолжала: - Хорошо? Никому! Обещай мне! Рената кивнула. - Обещаю... Когда я подходила к двери своей аудитории, то была уверена, что тебя там нет. По моим представлениям о жизни, ты должна была сбежать, потому что проблемы, которые назрели теперь, не по силам даже взрослому, не то что неопытной девочке. Но ты была там, ждала меня, вертя в тонких пальцах мобильный телефон. Я вошла, и ты вся рванулась ко мне, будто хотела обнять, и много лет потом меня жгло как огнем, когда я вспоминала, как шарахнулась от тебя - и как в твоих глазах гас тот самый огонек, которым я любовалась, и на смену ему приходили недоумение и боль. - Что там было? - Спросила ты, усилием затушив эту боль и затолкав обиду поглубже. - Что она сказала? - Тебе лучше уйти, - выдавила я из себя. Я не могла даже смотреть в твою сторону. Теперь, когда все предстало в отвратительном свете реальности, я видела четко - твое прекрасное тело, твои слепящие глаза, полные светом любви, который мы вместе зажгли, - но теперь все это вызывало во мне страх и ужас. Теперь уже я смотрела на тебя так, как Рената - с жалостью - ты не стеснялась своих чувств, ты ждала меня, ты была открыта для удара. И я его нанесла. - Почему ты прогоняешь меня? - Прошептала ты, все еще цепляясь за надежду, которую я старалась убить. Я уже поняла, что Рената вытащила для меня счастливый лотерейный билет - такого случая мне больше не представится никогда. - Потому что все это неправильно, и тебе лучше уйти, - я вскинула подбородок. Я видела боль в твоих глазах, но она настигнет меня позже. Настигнет и будет уничтожать каждый день. Но в тот момент я отсекла тебя от себя и, стоя, смотрела на отверзавшуюся рану с бесчувствием того, кому вкололи морфий, и он еще не знает, не предвидит свои муки, которые начнутся,когда действие обезболивающего пройдет. Ты посмотрела на меня - последний раз - посмотрела так, что я поняла неотвратимо - девственность теряется не в тот момент, когда в твое тело вторгается мужчина или женщина, не тогда, когда рвется тонкая пленка, делающая тебя невинной, не тогда, когда ты ощущаешь этот первый странный контакт с телом другого человека - а тогда, когда тебя впервые вот так швыряют об пол всей твоей кровоточащей душой и говорят тебе в ответ на твою любовь - мне она не нужна. И эта потеря невосполнима. И именно тогда мы теряем невинность по-настоящему. Один раз и навсегда. Хлопнула дверь, и я осталась одна. Я села на стул, закрыла глаза и сидела так, пока не зазвонил телефон. И слово "муж", написанное на экране, показалось мне таким чужеродным, странным, неправдоподобным, что я не знала, как смогу взять трубку и нормальным голосом отвечать на его простые человеческие вопросы и как теперь жить со всем этим, что произошло за 5 минут, но сделало из меня совершенно другого человека. ________________________________________________________________ И я поехала домой и стала готовить ужин, и отвечала на вопросы, и жила дальше. Ире я написала, что буду очень занята, на носу сессия, и вскоре ее сообщения стали реже, а потом и вовсе прекратились. Я знала, что так будет, и не думала о ней, решив, что это к лучшему. Ты в институте не появлялась, и я понимала, почему, и чувство вины жгло меня изнутри, но морфий еще действовал - я все еще не понимала, что случилось и какие это будет иметь последствия. Рената приветливо улыбалась в коридоре, но курить не приходила, и мне стало казаться, что все произошедшее - дурной сон, который прошел, оставив легкий след беспокойства, но не причинив вреда. Потом заболел сын, я на неделю осталась дома, не зная, что делать с этим незапланированным бездельем, но было приятно не спешить с утра на работу, валяться перед ноутбуком и ложиться далеко за полночь. Неделя прошла быстро, начался июнь, и до отпуска оставалось очень немного. Мне даже стало казаться, что я понемногу начинаю возвращаться к старой жизни - я ложилась в постель с мужем, смеялась над его шутками, целовала его перед уходом на работу и изо всех сил пыталась возродить то, что когда-то нас свело. Однако жизнь готовила мне еще один сюрприз. Тем утром было очень жарко. Для начала июня это необычно, и я шла на работу, обмахиваясь папкой с отчетами, и от этой жары, солнца, яркой зелени, все казалось мне лучше, чем оно было на самом деле, и я почти смирилась, что меня теперь всегда преследовало чувство невероятной боли, которую я спрятала куда-то очень глубоко. И вот когда я вошла, ко мне подскочила одна из замов декана - худенькая, вертлявая женщина по фамилии Рязанова - и строго зашептала на ухо прямо у вахты: - Вас Петр Васильевич хочет видеть... Срочно, прям сейчас... Я удивилась - он редко вызывал меня, вообще, у нас были дружеские отношения, и он мог позвонить, но не придала этому значения - мало ли, что там может быть за вопрос. И я поднялась на третий этаж, где заседала администрация, вошла в приемную Петра Васильевича - там встречала посетителей его секретарша Леночка - моложавая женщина лет сорока с красивыми газельими глазами - и весело сообщила, что пришла. Она кивнула на дверь, оторвавшись от зачеток студентов - мол, проходи, ждет. - Здравствуйте, Петр Васильич, - я притворила дверь и посмотрела на своего начальника. Он был смурен и взгляд, который он бросил на меня, не предвещал ничего хорошего... - Что-то случилось? - Садитесь, - обращение на "Вы" испугало меня больше всего. Обычно он шутил и называл меня "Оленька". - Да что такое? - Помертвевшими губами попыталась улыбнуться я. - Это ваша студентка - Марина Певцова? - Спросил он кисло,вертя в руках мобильный. - Д..да... - Я пыталась успокоиться, но руки уже задрожали, а к горлу подступила тошнота. Декан встал. - Что ж ты делаешь, Оля? - Сказал он удрученно. - Ты ей зачем такое позволяешь? - А что... Что я позволяю? - пролепетала я, цепляясь за его "Оля", как за спасательный круг. - Ты зачем ей разрешила про Сафо курсовик писать? Ты знаешь, что она устроила во Дворце учащейся молодежи? Позже я восстановила картину событий. Оказывается, ты написала работу по Сафо уже давно, но я заболела, а твоя фамилия фигурировала в заявке на выступление, которую подали мы с Ренатой еще до того, как она нас застукала. И Рената, замотавшись, так и отправила тебя выступать на семинар, посвященный античному христианству и античной культурной традиции... И ты превратила его... в "манифест пропаганды нетрадиционных отношений", как выразился Петр Васильевич. Ты не только стала говорить о Сафо, ты еще и прилюдно выражала свое антигомофобное отношение к присутствующим и вообще устроила там "черте что"... Все это, несколько сумбурно и эмоционально, рассказал мне декан. Я только слушала его, обхватив руками голову, и думала с ужасом о том, что ждало меня дальше. - Был жуткий скандал, - закончил он, садясь за стол и немного успокоившись. - И теперь, поскольку там фигурируют две фамилии - твоя и Ренаты Самсоновны- то все шишки посыпятся на вас. Нужно что-то делать... Комитет уже прислал нам письмо с уведомлением о куче письменных жалоб... Я молча, чувствуя себя овцой на заклании, смотрела на него. И тут он открыл рот и сказал то, что окончательно припечатало меня к стулу: - Ты не первая, с кем я разговариваю. Рената Самсоновна уже была у меня вчера. Он замолчал, но взгляд его был выразительней слов. - И она сказала, что эта Певцова... И несмотря на повисшее молчание, я почувствовала, как ужас леденит меня с ног до головы, потому что уже поняла, как моя ложь пустила тонкий росток и во что выросла спустя некоторое время. Я просто смотрела на него, приготовившись, а он продолжал: - Это правда? Что она приставала к тебе?