Лекция окончена, всем спасибо

Я была несчастна. Только теперь я поняла всю глубину этого слова, познала его едкий и одновременно сладостный вкус. Быть несчастной. До этого я жила своей привычной жизнью, я спала с мужем, я ходила по улицам, я улыбалась, и я была как пустой сосуд. Во мне не было ничего. Ни счастья, ни горя. А теперь я сама себя наполнила. Ею. Ее присутствием во мне. Забавно, как один человек может влиять на другого. Вот еще год назад ты не знал о его существовании, не ведал, что он вообще живет на этом свете, а теперь первое, о чем ты думаешь, проснувшись - он. Точнее, она. И это-то было хуже всего. Она. В своих мечтах я представляла, что ей уже 25 лет, она взрослая женщина, которая знает, чего хочет. Вот я иду по улице ясным майским днем и встречаю ее. Мы только смотрим друг на друга сквозь витрину или через ряд с продуктами в супермаркете - и тут же все понимаем. Она смущенно - ну а как же - спрашивает, не хочу ли я выпить кофе. И я соглашаюсь. И мы идем в кофейню, не стесняясь того, что нас могут увидеть, не прячась, потому что всем все равно, и пьем кофе и болтаем, а потом она предлагает обменяться телефонами или еще что-то в этом роде... И дальше все развивается по сценарию. О, как я об этом мечтала. Я представляла, как иду к ней на свидание, непременно с цветами, я всегда хотела подарить девушке цветы, не просто как подруге, а по значению, как любимой, и чтобы ее глаза наполнились счастьем, когда она увидит этот букет, и чтобы она страстно захотела отблагодарить меня за заботу, но сдержалась - у нас же вся жизнь впереди. И чтобы были прогулки, и кино, и разговоры до утра, и несмелые касания рук, и много чего... А потом... А потом я начинала задыхаться. Когда я представляла себе ее тело, ее черные кудри на белой подушке, ее затуманенные глаза, ее дрожащие губы, меня словно скручивало в спираль от желания, и я бежала в душ, чтобы хоть ненадолго унять напряжение внизу живота. Я словно запоздало расцветший подросток мучилась от постоянной похоти, мне казалось, что я все время хожу в состоянии возбуждения, и это было невыносимо. Но хуже всего были отношения с мужем. Наш с ним секс никогда не был чем-то из ряда вон выходящим - скорее, это напоминало простое физическое действие, некий набор манипуляций, направленный на достижение оргазма. Поначалу мне было с ним хорошо, потом стало никак, а потом я начала испытывать отвращение. Думать об одном человеке и ложиться в постель с другим - это ужасно. И я начала придумывать отговорки. Нет, голова у меня не болела, но я то уставала сверх меры, то проверяла мнимые тетради допоздна, то разговаривала по телефону... Потом, когда и эти методы иссякли, я стала нарочно ссориться с ним, чтобы к ночи мы были в состоянии войны. Тогда он обыкновенно брал подушку и уходил на диван, а я счастливая ложилась спать одна. Мне было совершенно плевать, что он на меня обижен. Я смаковала свои чувства к Марине. Все это было внутренне. Внешне же ничего не происходило. Я так же приезжала каждое утро в институт, вела лекции, заполняла журналы, писала какие-то бумажки... И лишь изредка видела Певцову на лекциях, потому что с апреля она вдруг стала частенько отсутствовать... Как-то ее не было в течение двух недель, и я, делая вид, что просто интересуюсь, осторожно спросила у их куратора, где Певцова. - А, Марина... - Махнула рукой седенькая пухлая Альберта Васильевна. - Совсем от рук отбилась... Такая была хорошая девочка, так училась в первом семестре... А теперь на занятия не ходит, прогуливает, так еще и трубку не берет... А матери я звонила, у нее новый муж, так ей не до чего... Теперь к моим чувствам примешалось еще и чувство вины. Это же я виновата! Я сбила девочку с пути истинного, пока не заварилась вся эта каша с... любовью, Марина была жизнерадостной студенткой и ходила на все лекции. Аккурат после нашего приезда из Череповца она стала гулять, вид у нее был заспанный, словно она ночами вообще не спала, а красивые глаза вечно были пусты и налиты кровью... Я вся истерзалась, думая о том, чем могла Марина заниматься, пока ее не было в институте. Воображение рисовало, как она якшается с наркоманами, как пьет в подъездах, как трахается с Олегом или еще с кем-то, ведь она была девственницей, а от обиды она могла быстренько захотеть лишиться этой невинности. Да мало ли что придет в голову девчонке? И я терзалась долго, глядя на ее пустую парту, пока в середине апреля она внезапно не появилась. Пришла на лекцию вместе со всеми, как ни в чем не бывало - сияющая, красивая, свежая, в рваных джинсах и светлой рубашке, под которой виднелась синяя майка. Кожа ее светилась загаром, да и накрашена она была необычно - раньше Марина использовала косметику по минимуму, теперь же красивые глаза были подведены, ресницы нарощены, на руках маникюр. Иными словами, девушка разительно изменилась - и да, банально, но раньше она казалась мне девчонкой, несмотря на мои чувства к ней. Теперь это была женщина. Я едва взглянула на тебя и стала говорить о Платоне... Говорила долго, пространно и сама чувствовала - несу скучнейшую чушь, никому не интересную. Скосив глаза на первый ряд, я обнаружила тебя глядящей в окно... Тебе явно было все равно, что я там бормочу. Любовь ли это? Сколько раз я задавала себе этот вопрос, и каждый раз ответ был новым. Что это? Запоздалое признание своей гомосексуальности? Я вспомнила мужа. Как могла я, если я была лесбиянкой, ложиться с ним в постель, любить его, принимать, ласкать, кончать при этом? Как? Но если бы я не была лесбиянкой, то разве могла я влюбиться в женщину? Вопросы съедали меня, разрывали на части... И я поступила как взрослый человек. Взяла больничный. Сбежала. Неделю провалялась в кровати, мучаясь от чувства вины, что я "кошу", как говорят студенты. Пересмотрела все фильмы про лесбиянок, все сериалы, перечитала все книги. Понимала, что веду себя как ребенок, корила за то, что потеряю деньги, но не могла. Даже сын не мог отвлечь меня, теперь он стал раздражителем, угрозой, мешающей думать и быть наедине с собой. Начались ссоры с мужем. Он пару раз пытался завязать разговор о нашей сексуальной жизни, но я отнекивалась. Что я могла ему сказать? Дорогой, проблема не в тебе, а в том, что твоя жена - лесбиянка? Чушь же... Опаснейшая чушь... Был уже конец апреля, когда я вернулась в институт. В мое отсутствие многое изменилось - в частности, зав.кафедрой. Теперь эту должность возглавлял мужчина, который тут же завалил всех списком курсовых работ, конференций и семинаров. Мне, как отстающей, пришлось резко набирать студентов для участия, и я практически умоляла их об этом, а они соглашались унизительно и небрежно. Худо-бедно набрав участников для конференции по Сократу, я принялась за список курсовых. В тот понедельник ваша группа явилась ко мне на последнюю пару - взбудораженные, раздраженные, отвыкшие от меня и моей манеры преподавания. Тебя не было, когда я начала говорить. - Добрый день, давно не виделись. Как вы? Группа отвечала вяло, на меня никто не смотрел. Я сразу напряглась, потому что такой прием был весьма неожиданным. - Первое, что я хочу вам сказать... Тут открылась дверь, и вошла ты. Буркнув что-то вроде "простите", ты спокойно пошла к своему месту, но я остановила тебя. - Певцова, вы вообще забыли о приличиях? Ты остановилась посреди класса, глянув на меня как на пустое место. - А что? - Как положено входить, когда вы опаздываете? Ты насмешливо приподняла брови и процедила издевательски. - Я извинилась... И пошла дальше. - ПЕВЦОВА! Мой зычный рык заставил гудевшую аудиторию заткнуться. - Вы совсем обнаглели, - расходилась я. - Являетесь с опозданием, да еще и хамите? Вон отсюда и без допуска от зав.кафедрой не являйтесь. Несколько секунд ты смотрела на меня, нагло усмехаясь. Потом повернулась и вышла. Я поймала взгляд девушки с первой парты, не помню, как ее зовут. Но вы притихли, уже хорошо. - Итак, - начала я вновь. - Здесь список курсовых работ, которые вы должны сдать в июне. Я сейчас пущу его по рядам, а вы запишите свою фамилию напротив темы. Их я зачитаю. Я уже дочитывала последнюю тему, когда раздался стук в дверь. В ответ на мое "войдите" впорхнула ты, преувеличенно аккуратно положила на стол свой листок с допуском и села. На твоем безмятежном лице не было ничего, кроме вежливого презрения. Я мысленно плюнула на тебя и продолжила читать. Затем пустила лист по рядам, начав не с первого, а с третьего, подальше от тебя. Список вернулся быстро. Я взяла его, пробежавшись взглядом по всем разномастным фамилиям, задержав на секунду одну, написанную знакомым почерком. "Духовный мир древнегреческой женщины в лирике Сафо" Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Издевается она надо мной, что ли? Не засранка ли? Темы утверждала не я, более того, согласно нашему закону о пропаганде, подобные предметы исследования вообще следовало бы изъять из программы, потому что говорить о Сафо, не упоминая остров Лесбос и прочие атрибуты женской сексуальности, было невозможно, но профессор Будров, заведующий кафедрой, на очередном совещании, на котором я робко задала вопрос об Уайльде, Сафо, Капоте и Вирджинии Вульф, махнул рукой и сказал добродушно: "Девочки, ну не смешите меня, мы же не включимся в эту дурацкую охоту на ведьм". После чего мы долго обсуждали в курилке, что это означало - дали ли нам полный карт-бланш или намекнули, что в случае скандала он за нас вступится... В общем, на лекциях я не очень стеснялась. Я прямо говорила, почему Уайльд сидел в тюрьме, кому посвящено стихотворение "хочу у зеркала, где муть" и чему дал название остров Лесбос. Я не стеснялась, хотя всегда шутила, что "меня посадят", но больше для того, чтобы снять напряжение. Студенты тушевались, когда заходил разговор о сексе, тем более об однополом. Все же они в сущности еще были детьми, пусть и выкрашенными во все цвета радуги и татуированными как опытные зэки. Не дав себе времени подумать о твоей провокационной теме, я начала лекцию, и сегодня это был "Царь Эдип". Глядя на ваши склоненные головы и слушая умиротворяющее шуршание ручек по бумаге, я равномерно и спокойно произносила заученные фразы, а сама думала только о тебе. Твоя голова, распущенные волосы, свесившиеся на лицо, угадывавшиеся за их вуалью черты - маленький нос, губы, длинные ресницы, тонкие пальцы, плечи, очертания ключиц - я постоянно смотрела на все это, пыталась запомнить, запечатлеть, как фотограф запечатлевает предмет, я наслаждалась тем фактом, что сейчас мой голос звучит у тебя в ушах, проникает в тебя, становится твоими мыслями. И я старалась говорить как можно более проникновенно, красиво, витиевато, ласкала словами, нащупывала ими тебя, пыталась постичь. И я говорила только для тебя - о непостоянстве счастья, об ударах судьбы, о греховных извращенных вещах, типа брака с матерью, я приводила цитаты, сыпала красивостями навроде "своеволие небес", я все время говорила только для тебя и ждала реакции. Но ты на меня не смотрела. Ты строчила в своей тетради, так, будто она была для тебя самым важным на свете. После лекции я упала на стул. Все уходили, прощаясь, и мне пришлось повторить "до свидания" раз пятнадцать. Ты выходила, опустив голову, но я нашла в себе силы. - Певцова, задержитесь. Мгновенное удивление сверкнуло в твоем вскинутом взгляде. - Закройте дверь. Я перевела дыхание. Ты преувеличенно аккуратно закрыла дверь за последним выходившим студентом и застыла, глядя на меня в упор. - Ммм... - замялась я. - Я видела тему, которую вы выбрали. Ты молчала довольно долго, потом вскинула бровь. - И что? - Это довольно сложная тема, вам не кажется? - Намекаете, что я не справлюсь? Я крепко стиснула зубы. Твой насмешливый взгляд скользнул по моим рукам, лежавшим на списке курсовых. - Неужели вы обратили внимание именно на мою тему? А как же тема Красильниковой? Бувариной? Тома? - Хватит! - Прервала я. - Дело вовсе не в вас, а в теме. Я бы предпочла, чтобы вы выбрали другую... Ты подняла красивые брови еще выше. - С какой стати? - Со стати, что у нас есть закон о пропаганде... Слышали о таком? - Зачем же вы тогда даете такие темы? - Усмехнулась ты. - Это не я, а заведующий кафедрой... Я была против. И считаю, что вам лучше подумать о другой теме. Ты вдруг сделала шаг вперед. Во взгляде мелькнула недетская ненависть. - Знаете, Ольга Вячеславовна, - четко выговаривая мое имя, процедила ты. - Мне абсолютно все равно, что вы думаете. Я выбрала тему, а если вам это не нравится - это ваше дело... И ты вышла, прикрыв дверь. Не хлопнув, именно прикрыв. Меня трясло. От тебя веяло холодом и презрением, и почему-то я чувствовала себя виноватой. Но в чем? Чем я была виновата перед тобой? Что я оберегала нас от величайшей ошибки в жизни? Что я не хотела тебе жизнь калечить? Или еще чем-то, что я никак не могла распознать, но что ощущала как экзистенциальную вину - постоянно и необъяснимо? В общем, с тех пор все пошло наперекосяк. Ты вообще не смотрела в мою сторону, ни на лекциях, ни в коридорах, ни в столовой. Меня будто не было, и я изо всех сил старалась привлечь твое внимание. Я задавала тебе вопросы - ты отвечала нехотя и односложно. Я спрашивала твое мнение - ты говорила что-то сухое, пожимая плечами, словно тебе все равно. Я видела тебя в вестибюле с Олегом, с девчонками из группы, ты смеялась, веселилась, курила во дворе с остальными, ты пела с Олегом песни под гитару возле столовой, ты выступала на концерте в честь 9-го мая, ты жила полной жизнью, совершенно забыв обо мне. А я... Я была раздавлена. Думала все время, а что если бы тогда, в темной комнате общежития, я поддалась, не испугалась. Представляла себе это, вспоминала вкус твоих губ и почти плакала от бессилия... Впрочем, у меня возникла одна мысль, которая вскоре оформилась окончательно. Клин клином, ведь говорят. Неужели так сложно найти девушку в Питере? Думаю, что нет... И если уж мое похотливое тело так некстати напомнило о себе, так я могу его удовлетворить... И я начала лазать по сайтам знакомств. Просто навещать их, просматривая объявления и надеясь на что-то, а на что - сама не знала. Впрочем, это отвлекло меня от мыслей о тебе. В среду 13-мая состоялся семинар по художественному чтению, в котором участвовали все группы первого курса. С утра мы готовили аудиторию, затем стали подтягиваться студенты, наш худрук встал сзади с камерой, все уселись, и семинар начался. Я села на последнюю парту вместе с Ренатой и преподавателем зарубежной литературы, полной женщиной в очках, которую все студенты называли Мышью. Украдкой взяла телефон, прикрыв его листом отметок. Открыла контакт, поймав укоризненный взгляд Мыши. Плевать. Я все равно не хочу слушать никого и ничего сейчас. Вошла в группу «Лесби-знакомства» и стала просматривать анкеты, глупо, бездумно, словно надеясь на чудо. Вдруг оно случится, вдруг я увижу фото и пойму – о боже, вот оно, вот она, моя судьба, та, которая заставит сердце чаще биться. Но в глаза лезли жуткие, словно из фильма про уродов, шизофренические объявления, типа «Познакомлюсь с женственной, чистоплотной, красивой». И фото какой-то то ли женщины, то ли мужчины, с даунически-дебильным лицом, сальными короткими волосами – подбоченясь, она стоит возле березы, держа в руках АК-47. Боже, как завлекательно-то. Девушки-би, интересующиеся сексом на одну ночь, развратные замужние дамы, желающие погулять налево, страшилки, мечтающие о большой любви, странные, тупые, уродливые, глупые лица. И объявления с орфографическими ошибками, типа «мечтаю попробЫвать с женщиной». Ну что ж, попробЫвай… На кафедре тем временем стояла Рита Красильникова в черном платье а-ля пятидесятые и фальшиво читала Пушкина. Странный выбор, хотя и неплохой. Унылая пора! Очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса — Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса, В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса, И редкий солнца луч, и первые морозы, И отдаленные седой зимы угрозы. За окном май, и странно слушать про осеннюю пору, тем более Рита слишком экзальтированно читает. Украдкой глянула в лист отметок Ренаты. Та ставила пятерки по всем параметрам. Добрая Рената. Я, не дослушав, вывела везде тройки. Выучить выучила, но до художественного чтения тут как до Луны. Рената поймала мой взгляд, застенчиво улыбнулась. Бедняга Рената, ей 25 лет, она боится студентов и только что развелась с мужем, каким-то богемным художником, старше ее лет на 15, явно всю жизнь мечтающим о женщине-маме. Все это я знаю потому, что однажды Рената сильно напилась на корпоративе, и мне пришлось долго сидеть с ней на лавочке студенческого дворика и выслушивать ее пьяные излияния. Мне она нравится, хотя в ней недостает всего, что я люблю в женщинах – силы, уверенности в себе, харизмы. Она красива: пепельные волосы, узкое лицо с пухлыми губами, большие голубые глаза, нежный голос. Фигура… ну, скажем так, худовата, грудь еле обозначена, но зато длинные ноги, да и одевается прекрасно. Рената помешана на музыке Баха и испанском языке. Она мечтает стать экскурсоводом, а в педагогику подалась от нечего делать. И она иногда флиртует со мной, вот как сейчас. Наклоняясь ко мне, она обдает меня теплым приятным дыханием и шепчет, посылая дрожь по шее: - Какая вы злая, Ольга Вячеславовна… Одни тройки... В уголках ее глаз таится насмешка. Я отвечаю, почему-то глядя на ее губы: - Мать Тереза у нас вы, Рената Самсоновна. Торкается мысль – не соблазнить ли ее? Но она натуралка, это мы выяснили уже давно, еще в первый год знакомства, когда обсуждали гомосексуализм в Древней Греции, и Рената сказала – ну, они есть, но меня это не касается. Про геев сказала. Се ля ви... Рита заканчивает и, виляя совершенными бедрами, удаляется со сцены, громко стуча каблуками. Мышь милостиво кивает с последней парты: - Неплохо, неплохо, Красильникова. Следующий! Следующей выходит Ирина Солдатова, маленькая, пухловатая девушка, одна из самых больших тихонь курса. Тоненьким голосом, явно смущаясь, она начинает: - Анна Ахматова, «Реквием», отрывок… - Погромче, пожалуйста, - требует Мышь, и девушка совсем тушуется. Пока она бормотала про «шли уже осужденных полки», я натолкнулась на интересное объявление в моей запретной группе. Писано явно не школьницей и явно с умом. «Поговорю обо всем с разносторонне развитой девушкой, пишите». И фотка симпатичной барышни с каштановыми волосами. Я подумала, а чем черт не шутит, и отослала сообщение. «Добрый день) Что предлагаете обсудить?» Сообщение ушло, а я воззрилась на сцену, где заканчивала Солдатова, пару раз забывшая текст. Рената и ей поставила все пятерки. Вот же глупое создание! - Ты чего? – Прошептала я, наклоняясь к ней. – Она же читает как первоклассница! Рената улыбнулась мне, как мама расшалившемуся ребенку. - Да ладно, хорошая же девочка… - У тебя все хорошие, - прошептала я злобно. Мышь бросила на нас негодующий взгляд. Следующим был Димка Воробан, по прозвищу Воробей – красивый парень с принципом «я не гуляю с однокурсницами». Молодец, кстати, хотя слегка наигранная позиция, если учесть, что все девчонки института по нему сохли. Ну, почти все… Он гордо объявил: - Шарль Бодлер, «Падаль». Вот это уже интересно. Не памятно ли вам, мой друг, что перед нами Открылось ясным летним днем… Тот поворот тропы, усеянной камнями, И падаль гнусная на нем. Люблю Бодлера. И он читал хорошо, смачно выделяя гнусные моменты, заставляя девчонок охать и кривиться. Трещали стаи мух над трещинами лона, А из багровых этих дыр Личинок скользкие, осклизлые колонны Ползли, спеша попасть на пир. Я посмотрела на тебя – бесстрастное лицо, руки скрещены на груди. Красивая и далекая до невозможности. Ты неуловимо повзрослела за эти несколько месяцев, и теперь выглядела как настоящая женщина – молодая, привлекательная, уверенная в себе. Даже твоя манера сидеть, поджав ногу, ушла в прошлое. Теперь ты держала спину ровно и прямо, руки твои на парте выглядели спокойными – как ты сама. Джинсы в обтяжку, клетчатая рубашка, в вырезе которой я видела гладкую кожу груди, легкий макияж, золотые крохотные сережки в нежных мочках уха… Я вспомнила твои маленькие пальчики, высовывающиеся из-под одеяла в поезде, и нервно сглотнула… Трррр, завибрировал телефон. Неужто та умная ответила? Я схватила телефон, пальцем открыла сообщение, появившееся вверху. «Добрый)) да все, что угодно)) от погоды до тленности жизни)))» Оооо… Даже так? Пока я придумывала ответ, Димка заканчивал: Так знайте: станете и вы, как падаль эта, Как этот жуткий ком гнилья, Звезда моих очей, подательница света, Мой ангел и мечта моя. Да, чудо грации, вы станете такою, Когда вкусив даров святых, Под жирною травой, в обители покоя Уснете меж костей чужих. Я взглянула на тебя. Великий Бодлер, как ты был прав. Такими станем мы все… И ты, далекая, прекрасная, неуловимая дева, юное создание, укравшее мой покой… Ты тоже однажды умрешь, молодой или старой, одинокой или окруженной детьми и внуками, страдая или радуясь… И я, и все… И зачем все это? Я решительно открыла сообщение в контакте. Девушку зовут Ирина. Неплохое имя, сильное, волевое, хотя я его не люблю. Впрочем, игра началась, и неважно, как зовут эту красотку. Пишу быстро, оглядываясь на Ренату, но она не смотрит на меня, вся поглощенная Бодлером. «Оооо, неплохо)) начинайте))» Закрываю контакт. Дима уже закончил и спускается с кафедры под одобрительные хлопки. Мышь не очень довольна, вероятно, ее не порадовал факт выбора стихотворения о гнилой туше. Она бы предпочла что-то попроще, побанальней. А я знаю невыносимо прекрасное произведение Бодлера о двух влюбленных девушках. Интересно, что бы сказала Мышь, если бы кто-то его прочел? "Невыносимый мир ужасен без покрова; Покой меня томит, желания дразня; Я, как в могилу, лечь к тебе на грудь готова, В твоих объятиях ты уничтожь меня!" Тррр, телефон ожил на парте, Рената смотрит на меня как-то странно. Улыбается. Я чувствую себя преступницей. «Окей, начинаю)) вы счастливы?» Меня окатывает волной. Вот это уже не праздный разговор двух незнакомых людей. Что значит этот вопрос? Какой тут подвох? Да и вообще, что такое счастье? Разве оно возможно? Ну, даже если представить себе, что ты рядом с любимым человеком, разве это счастье? Это мука, быть с ним и все равно не быть… Потому что полностью ты не можешь быть ни с кем, даже и с собой… Настоящая любовь не может быть счастливой, потому что когда мы любим по-настоящему, мы любим не свою любовь, а человека, но если в ровных, спокойных отношениях на то, чего нет и чего мы так хотим, мы так же ровно и смотрим, то при настоящей любви наше несбыточное желание возводится в такую неслыханную степень, что причиняет слишком сильную боль. Любовь – всегда страдание от того, что ты не одно целое с любимым. Так, стоп… Этого писать нельзя. Она тут же сбежит. Я открываю сообщение, чтобы ответить, и тут язык присыхает к моей гортани: на кафедру поднимаешься ты. Ты невыносимо, необычайно прекрасна. Ты как все самое лучшее, на что смотрели мои глаза. Ты средоточие всего на свете… Я зажмуриваюсь на мгновение – мне кажется, если ты посмотришь на меня, то я ослепну. Но ты не смотришь. Ты на секунду замираешь в полной тишине зала, и я не могу набрать воздуха в легкие. И когда ты начинаешь читать, каждое твое слово – как камень, летящий прямо в меня... Когда вы стоите на моём пути, Такая живая, такая красивая, Но такая измученная, Говорите все о печальном, Думаете о смерти, Никого не любите И презираете свою красоту - Что же? Разве я обижу вас? В моих ушах стоит шум, как будто я где-то под двигателем Боинга. Я не могу поверить в то, что слышу, но слова продолжают падать в тишине, и все мое существо охвачено одновременно двумя совершенно противоположными чувствами – смертельным ужасом и невыносимым счастьем. Ты вдруг медленно переводишь взгляд на меня, прямо на меня, и я не успеваю спрятаться за спины впереди сидящих. О, нет! Ведь я не насильник, Не обманщик и не гордец, Хотя много знаю, Слишком много думаю с детства И слишком занят собой. Ведь я - сочинитель, Человек, называющий все по имени, Отнимающий аромат у живого цветка. Из твоих глаз льется такой свет, столько чувств, что я не выдерживаю… Вся красная, дрожа, я прячу глаза, утыкаясь взглядом в спину студентки Егоровой. А ты безжалостно продолжаешь. Сколько ни говорите о печальном, Сколько ни размышляйте о концах и началах, Все же, я смею думать, Что вам только двадцать девять лет. И потому я хотел бы, Чтобы вы влюбились в простого человека, Который любит землю и небо Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе. Из-за шума в ушах я успеваю только понять, что ты прямо при всех, не боясь ничего, изменила возраст, ведь у Блока вам только пятнадцать лет, и одна мысль бьется в моей обезумевшем мозгу, одна мысль, одна: моя девочка, моя храбрая девочка, моя родная храбрая девочка… Кто имеет столько сил, столько душевных сил, чтобы встать и сделать то, что ты делаешь? И я поднимаю свой разбуженный взгляд, чтобы посмотреть прямо тебе в глаза, пока ты зачитываешь мой приговор. Право, я буду рад за вас, Так как - только влюбленный Имеет право на звание человека. Дальше я не помню. Помню только то, что остаток семинара я провела как оглушенная. То смотрела на кончики твоих порозовевших ушей, то слушала стук своего бившегося в горле сердца. И не знала, что делать... И только выходя из аудитории, наткнулась на взгляд твоей однокурсницы, Ольги Перевертовой, той самой, которая ездила с нами в Череповец. Скользнув мимо, она вроде бы шутливо заметила: - Поздравляю, Ольга Вячеславовна, стихотворение читалось только для вас одной... И я, оглушенная, едва успела понять, о чем она, как ты прошла мимо, унося весь свет этой планеты, и я стояла, пытаясь то ли броситься за тобой, то ли открыть непрочитанное сообщение в контакте, чтобы ответить на этот дурацкий вопрос незнакомой девушки - да, я счастлива!