ну, как-бы да.

У каждого свои особенности. Кто-то любит огонь больше, чем воду, кто-то солёное больше сладкого, а кто-то книги больше фильмов. У каждого есть что-то своё, личное, неизвестно чем вызванное. У Ханбина тоже есть. Ханбин любит ночь. Любит настолько, что вся его активность плавно перекочевала в то время, когда солнце уходит за горизонт, а полушарие, на котором он находится, погружается во тьму. Просыпаясь после заката, он бродит по городу, высматривает и замечает то, чего раньше не видел, или отмечает новые интересные детали — те, которые прежде упустил из виду. Ханбин любит ночь. Просто потому, что ночью всё меняется, примеряет на себя другие цвета, маски, наряды, становится совершенно иным, неузнаваемым, но всё так же хранит в себе частичку того: прежнего, обычного, привычного. Ночью исчезает налёт важности, напущенного величия, снобизма. Ханбину нравятся такие изменения: он не любит однообразность. Он может часами простоять перед фонтаном, извергающим мощные струи воды, подсвечиваемые разноцветными прожекторами. Смотреть, не отвлекаясь и не моргая даже, складывать в голове что-то, одному ему только известное, копаться в воспоминаниях, находя забытые моменты, оттирать их от пыли и переживать всё заново; он пытается вспомнить, кому и что он обещал, выполнил ли он свои обещания или же забыл. Парень уходит в свои мысли, погружается в себя, и его никто не отвлекает. И ему это нравится, пожалуй, больше всего. А потом случается Чживон. Как-то совершенно случайно случается. Ханбину нравятся кафе. Те, которые маленькие, уютные, с тихой, нераздражающей музыкой и не слишком приставучими официантами или же вовсе без них, что даже лучше. Сидя в одном из таких заведений, он снова пытался найти ответ на один многогранный вопрос «почему?». — Можно приземлиться? — раздаётся где-то над Ханбином. Тот поднимает голову, замечает паренька, который слишком уж бодрый для столь позднего часа (впрочем, как и сам Ханбин), видит огромный поднос, полностью заставленный едой, а ещё что у парня этого глаз практически не видно, когда он улыбается. — Можно? Ханбин обводит взглядом зал, удостоверившись, что заняты всего лишь несколько крайних столиков, хмыкает негромко, но головой кивает: ему как-бы всё равно, главное, чтобы ему не мешали. — Мне кажется, что я тебя где-то видел, — после нескольких минут молчания произносит подсевший. — Лицо твоё уж больно знакомо. Ханбиново «вряд ли» звучит как «отъебись», но либо парень этого не замечает, либо просто пропускает мимо ушей. — Нет, ну мы точно где-то пересекались. Вот, даже голос точно такой же. — Не думаю, — отвечает Ханбин, заправляя выбившуюся из-под кепки чёлку. — Зря. Полезно иногда, между прочим. Только спустя несколько секунд Ханбин понимает, что его, вообще-то, только что подъебали. Абсолютно незнакомый парень, который к тому же кажется совершенно невоспитанным, так как Ханбину он тыкает, не поинтересовавшись ни возрастом, ни именем. — Да кто ты, мать твою, такой? — шипит Ким, смотря на наглую улыбающуюся рожу, которую, кажется, ругательства собеседника абсолютно не удивили. — Ким Чживон, двадцать лет. Сова, — словно только того и ожидая, отвечает тот. — А тебя как зовут-то? Ханбин, честно говоря, немножко в шоке, поэтому. — Ты ненормальный. — Почему же это? Вполне нормальный, просто совсем немногим более искренний, чем некоторые, — это вовсе не звучит как оправдание; это звучит как факт, и Ханбина слова эти цепляют. — Искренний, говоришь? —Абсолютно, — с жаром заявляет Чживон. После они разговаривают, обсуждая как наиболее странные и нелепые вещи, так и наиболее гениальные. Ханбин сначала очень долго говорит, а после столько же слушает. Чживон жалуется, ибо «меня сегодня из универа отчислили», а Ханбин думает, что стоит его познакомить с Чжунхэ, который в прошлом месяце уже в третий раз из высшего вылетел. Ханбин признаётся, что он так и не поступил, а всё своё время тратит на прогулки и сочинение абсолютно бессмысленного и банального до крайности рэпа, который никому и не интересен, если подумать. У Чживона после этих слов, глаза загораются и «эй, я же тоже пишу». После этого Чживон уже кажется интереснейшим и добрейшим человеком, наивным немного, но достоинств его это никак не приуменьшает. Чживон всё говорит и говорит, прерываясь только для того, чтобы посмеяться. Смех у него громкий и заразительный, поэтому даже Ханбин, который и не смеялся вслух никогда, а только улыбку из себя выдавливал, смеётся громко и впервые за долгое время искренне. У обоих внутренний заряд заканчивается только под утро, но уходить не хочется совершенно. — Я живу неподалёку. Ты заходи, если поговорить захочется или просто делать будет нечего. Вот, — Чживон размашистым подчерком выводит свой адрес на дешёвой салфетке и протягивает её Ханбину, всё так же улыбаясь. — Я теперь часто дома буду, а дверь и так никогда не закрыта. Ханбин только кивает, так как действительно уже устал. Он поднимается, захватывает книгу, принесённую, но так и не открытую, и поворачивается к выходу. Около самых дверей его догоняет возглас Чживона: — Знаешь, а всё-таки, я тебя где-то видел.