ну, как-бы да.

Странные дети никогда не станут нормальными взрослыми. Вот и Чжунхэ не стал. Так-то всё нормально, казалось бы, даже образцово-показательно в этом парне, но нет. Кто с ним знаком больше недели знают; кто знаком с Чжунхэ больше месяца пытаются вытащить того из депрессии; а те, кто знают его несколько лет, не пристают к нему с глупыми вопросами-утешениями, а просто игнорят его маленькую особенность, маша рукой на вопросы других и профессионально создавая на лице фейспалм. Особенность в том, что Чжунхэ не улыбается. Никогда, вот вообще от слова совсем, и это могло бы действительно напрягать, но так было всегда, а стоит ли менять то, что постоянно, как потребность в кислороде? Вот и Юнхён так думает и пытается убедить Донхёка, вот уже несколько месяцев пытается, что с Чжунхэ всё нормально — это просто образ жизни у него такой. Донхёк — отличная такая дружилка. У него в запасе всегда совет или утешение какое там, а дома на кухне, в шкафчиках, всевозможные сорта чая и виды кофе, ведь случись что-то, и все сразу прут к Донхёку за поддержкой, а он и отпаивает их чаем перед тем, как устроить сеанс мозгоебства… Ой, простите, психической помощи. Чжунхэ не уверен, в чём заключается подобная притягательность Донхёка: в его вечно хорошем расположении духа или же шикарной коллекции чая, но что-то есть во всём этом, ведь к Донхёку прут все, кроме Чжунхэ. Он вообще разговаривать не особо любит — ему бы лучше послушать, а потом переваривать несколько часов полученную информацию, посидеть дома, потупить в потолок, разложить по полочкам, снова привести доводы к своей теории о дерьмовости жизни, мира и людей, уткнуться в книгу и мечтать о лучшем, добром, светлом. В жизни подобной ванильности мало, а её хочется. До нервного зуда в конечностях хочется, но, когда твоё окружение состоит из хакера-гения, который на досуге взламывает системы безопасности государственных учреждений и ради забавы запоминает двадцатизначные коды, имеет доступ ко всем банковским счетам и бесконечное количество нулей на своём, а мог бы Ханбин трудиться на благо нации и стать народным достоянием, а вон как; а ещё недопсихолог, который копается в чужих проблемах, вместо того чтобы разбираться в своих, а те тем временем лезут к нему, прыгают по его нервам, давят под своим весом, пытаются разбить к чёрту, а тот улыбается, шутить пытается, что, откровенно говоря, хреново получается с его-то чувством юмора, а Чжунхэ смотрит на Донхёка и ему кажется, что тот сдохнет сейчас столько всего нехорошего у того на роже, но Донхёк всё равно улыбается, вот как после этого верить в светлое, ну или хотя бы справедливое? Чжунхэ не улыбается, потому что не из-за чего, вот просто. Он наблюдает за людьми, как те выдавливают из себя подобие улыбки, и ему хочется кричать, ну или хотя бы спросить: «Зачем? Разве вам весело? Или, может, вы счастливы?», а в голове крутится, что ни хрена не счастливы, просто так нужно, просто так принято, и от этого ещё больше хочется вниз с крыши. Слишком много того, что принято, слишком мало того, чего действительно хочется. А потом Чживон. Как-то неожиданно ярко и шумно вламывается в его жизнь. Дверь с ноги открывает и прощения не просит, а стоило бы. Чжунхэ негодует первое время, после игнорирует, а позже привыкает. И, может быть, стоило хоть раз завести разговор или ответить на приветствие, но нет. Чживон — друг Ханбина, и он не в курсе. Относительно Чжунхэ. И от того Чживону он кажется ещё более странным, чем остальным. Когда он спрашивает у Донхёка, что с ним, как, да и кто он вообще такой, тот примерно с полчаса пытается описать психологический портрет Чжунхэ, так и ничего не объясняя толком. Чживон же плавно перекочевал в сторону Юнхёна, собираясь задать тот же вопрос. Юнхёна понять было проще. — Это Чжунхэ. Он всегда такой. Он просто навечно застрял в своей говновселенной, и это не лечится. Не лезь к нему. Всё, больше ничего сказано не было, но Чживону хватило. Он старшего послушал и на следующий день ждал Чжунхэ у дверей университета. Чжунхэ, заметив его, попытался сбежать, но не получилось. Чживон улыбался постоянно и сейчас тоже — это раздражало. На приветствие Чживона не ответил, протянутой руки не пожал, пытался не реагировать на фразы, дёргаясь и давя внутри себя желание убежать, хотя с чего бы вдруг, нормально же общались. — Я, конечно, понимаю, что у каждого свои приколы, и это нормально, что у тебя стакан вечно наполовину пуст, но так нельзя, — звучало где-то на задворках сознания голосом Чживона, и Чжунхэ почти спросил: «А как можно?». Для Чживона люди — открытые книги, но у Чжунхэ в глазах немой вопрос, а в воздухе повисла тишина, обвиваясь вокруг них. Чживон почти давится неожиданно тяжёлым воздухом и ещё более тяжёлым и по-пиздецки шокирующим осознанием: Чжунхэ не знает, как ещё можно существовать. И кажется, что не взрослый парень, а ребёнок лет восьми смотрит и: «Дядя, что вы такое говорите? Как такое вообще возможно?» — Искренние слёзы, лучше фальшивых улыбок, — Чжунхэ перед ним снова взрослый, — а свой стакан я уже разбил. Слишком много боли, слишком много яда скрывают в себе эти слова. Чжунхэ не маленький, а, возможно, даже самый старший здесь, среди них по количеству пережитого, и даже если бы Чживону хотелось показать ему, что не всё в жизни покрыто налётом лжи и определённых страданий, что не все состоят из одного только дерьма, и что будет и светлое, и доброе, и, может быть, даже вечное, но нет. Рёбёнок внутри Чжунхэ не поверит. Странные дети никогда не станут нормальными взрослыми. Непонятые странные дети не станут счастливыми. Счастливые странные дети не станут взрослыми никогда.