Пятница

- Допоздна не засиживайтесь. Футон найдёшь в шкафу на втором этаже и поможешь Кагами расстелить его в своей комнате. Или в гостиной, если ему вдруг захочется спать там. - Пап, я не думаю, что Кагами вообще останется у нас. - Вздор. Ему здесь явно понравилось, особенно карри. Даже твоей матери посоветовал добавить приправу для большей остроты блюда. - Знаю. И всё же, он хочет уйти. Уж я-то его знаю. - Сомневаюсь, - Иоши поворачивается к зеркалу и поправляет галстук на шее. – Между нами, он человек внимательный и хороший, хоть это и тщательно скрывает. И потом, он очень дорожит вашей дружбой. - Ты это о Кагами? – понимает Дайки, но уточняет для себя. - Естественно, о нём. Теперь понятно, у кого ты вчера ночевал. Мы с матерью хотели тебя наказать, когда ты вернёшься домой, но когда увидели твоего друга и пообщались с ним, то передумали. Ты явно был в безопасности всё это время и не бродил по улицам в компании отъявленных наркоманов и беспризорников. - Угу. Аомине-старший обращает внимание на этот вздох и наклоняется к сыну, как бы рассказывая некий секрет: - Почаще поддерживай с ним тёплые отношения и не причиняй ему вреда. Такого друга, как он, беречь надо. Слова отца не на шутку поражают Дайки, чуть ли не парализуют на месте. Быть того не может, чтобы такое произнёс он, влиятельный и мудрый член их семьи. Для форварда Тоуо Аомине-старший всегда был и остаётся непоколебимым авторитетом, к которому можно обратиться за помощью или полезным советом. Не столько родственники, сколько коллеги по работе и старые друзья из школы просят его разобраться в жизненных трудностях, объяснить ту или иную ситуацию, не говоря уже об обыденных посиделках вечером в баре и откровенных разговорах. К слову, именно благодаря ему Дайки сейчас отлично играет в баскетбол – он-то и посоветовал сыну посвятить свои ранние года какому-нибудь делу. Вот и сейчас он советует ему поступить правильно и никак иначе. Эх, будь это на самом деле… - Я готов! – кричит Иоши своей жене. – Обувайся и выходим! - Уже иду. Сейчас мне Кагами-кун поможет перенести посуду в раковину. Всё, готово. - Он мне не друг, - признаётся Дайки, ловя момент, когда отец посмотрит ему прямо в глаза, - я обманул вас с мамой. Мужчина слышит это, но не отвечает, переключая внимание на жену и помогая ей обуть туфли. Тайга из обеденной выходит чуть позже. Встаёт позади аса и смотрит на чету Аомине, до сих пор не понимая, как у таких замечательных людей вырос непослушный сын? Женщина смотрит на себя в зеркале, поправляет причёску, платье и блестящее ожерелье, улыбается своему отражению и с полной готовностью сообщает: - Можно идти. Иоши открывает входную дверь, пропуская вперёд жену. На выходе она вдыхает запах вечера, отчего ей становится легко и непринуждённо на душе, что хочется до рассвета гулять и не возвращаться к домашним обязательствам. Муж стоит позади, разглядывает свою любимую и, прежде чем составить ей компанию, смотрит сначала на гостя, потом на сына. - Друг или нет – тебе решать, кто он, - и после этих слов закрывает за собой дверь, не сомневаясь в будущем выборе Дайки, даже если всё вдруг окажется в точности до наоборот. Они одни. Вдвоём, в огромном доме. Без свидетелей. Аомине не двигается с места, смотрит на дверь и мгновенно становится мрачным. Его целиком охватывает ярость, некогда сияющая до и во время ужина в глазах, и противиться ей он не намерен. Слишком долго он строит из себя послушного и терпеливого, чтобы ещё и остаток вечера провести в подобном состоянии. Довольно. Достаточно вспомнить все те пинки и перепалку в коридоре, чтобы завестись и приготовиться к драке. Долгой драке, в ходе которой он не намеревается щадить прыгуна. Сказанные напоследок слова отца тонут в злобе и ненависти, опускаясь на самое дно чёрной души баскетболиста. Никогда Кагами не станет его другом. Никогда. Поворачиваясь назад, ас вместо прыгуна видит пустоту в коридоре. Его нет. Уже спрятался или прячется в доме. Либо потому, что боится, либо потому, чтобы застать врасплох. - Кагами, ты где? – спрашивает Аомине, на что получает ответ-направление: - В твоей комнате… Разглядываю спрятанные тобою журналы с голыми девушками. Грохот сотрясает дом, и ступеньки дрожат, будто землетрясение внутри дома. Дайки за две секунды преодолевает лестничный пролёт, маленький коридор, забегает в свою комнату, где темно и без света ничего не видно, кроме едва различимых силуэтов на кровати. Зажигая свет, он понимает, что в ловушке: вместо журналов с обнажёнными красавицами на кровати просто скомканный плед. Полуоборота достаточно, чтобы Кагами нанёс удар первым. Хлопнуть дверью для привлечения внимания, тихо подбежать для неожиданности, заранее завести руку для быстроты. Кулак разрезает воздух на две части, впечатываясь под конец в смуглое лицо с такой силой, что противник чуть ли не падает на пол. Левой рукой он бьёт Аомине ещё раз, в другую сторону лица, ощущая выходящий наружу гнев и текущий бешеным потоком в крови адреналин. Для аса спортсмен готовит коленку для удара в живот, но не успевает: тот отскакивает в сторону, вытягивает руки вперёд и прижимает к стене, занося руку для удара в левый глаз. Красный затылок при столкновении вызывает колющую боль, расползающуюся по всему черепу, будто он вот-вот разломится на две части, и кровь вот-вот вытечет. Спереди неустанно ударяют по одному и тому же месту, будто яростно бьют молотком по гвоздю. Три, четыре, пять – прыгун успевает лбом стукнуть по носу, отчего ас рефлекторно хватается за него, матерится и, раззадоренный, заново собирается напасть. Но его опережают и на несколько секунд лишают сил пробивающим ударом пятки в живот. Пресс урон смягчает, но не настолько, чтобы продолжать биться. Аомине отступает и падает на спину, но Кагами ускоряет этот процесс резким стуком о пол. Нависнув над противником, форвард Сейрин не переставая бьёт врага по лицу и носу. Голова отворачивается то влево, то вправо, подставляя ещё не до конца пунцовое лицо, провоцирующее на большую жестокость. Снова и снова подымается и опускается рука в надежде раз и навсегда впечатать раздражающую морду, втоптать её в лужу его собственной крови. Вся копившаяся часами ненависть и злоба, наконец, вырывается на свободу и обрушивается на синеволосую голову. Грязные воспоминания исчезают из памяти, насыщаясь куда более беспощадными и ужасными вещами, как месть, насилие, беспощадность. Слишком увлекается возмездием прыгун, что не замечает перед собой кулака, попадающего прямо в нос. Парня это замедляет, но не останавливает полностью, впрочем, ас такого эффекта и добивается, чтобы сначала левой рукой треснуть, а потом прямо правой. Кагами отклоняется от него, шипящий и матерящийся с форвардом Тоуо на равных, что позволяет Аомине накинуться на врага, схватить за волосы и вбивать его пустоголовую голову в знакомый пол. Превозмогая растущую боль по всему лицу, повторение одного и того же удара становится куда сильнее и беспощаднее. Мелькнувший перед лицом взмах руки заставляет баскетболиста разжать руку и отклониться. Снова ловушка – спортсмен перед ним пытается вскочить раньше и кинуться опять. К счастью, по движениям удаётся предугадать ход противника, и парень успевает увернуться. Нанести преждевременный удар ногой по лицу не удаётся из-за того, что «друг» успевает подняться. Друг напротив друга они видят урода. Свет в комнате подчёркивает черты каждого, тщательно выделяя примечательные знаки мордобоя: кровоточащий нос и разбитая губа, огромные на всё лицо синяки, сосредоточенные взгляды, в которых всё ещё горит ярость к человеку напротив. Оба жадно глотают воздух и дрожат от переизбытка адреналина. Никто из них не двигается навстречу и не старается завести беседу. Только глядят в глаза и ждут следующий шаг, цель которого - добить и растоптать. Поджимают губы, хватаются за затылок и по очереди гневно бранятся, мотают головой, когда всё приходит в норму, и по-прежнему стоят. «Давай, нападай», – единственное, о чём думают форварды в разгар сражения. - Зассал? – спрашивает Дайки, улыбаясь одним уголком рта и тут же морщась от пронзающей остроты. - А ты? – отвечает Тайга, недоброжелательно щурясь. – Хочешь ещё получить? - Сразу после тебя. Прыгун безнадёжно мотает головой, не в силах больше выносить исходящее упрямство. Ас так его в могилу сведёт, если не бросит через бедро. Ему от состоявшейся драки только веселее становится и охотнее давать сдачи. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Рожа его ещё темнее, пальцы сжаты в кулак, аж до потёртых костяшек, но азарт в нём ещё пульсирует, живёт. Когда же ты выдохнешься? И вдруг Кагами мгновенно ловит себя на мысли. Он так долго стремился к этой встрече. Так долго шёл к ней, изображал из себя доброго и вежливого друга, соглашался с самой нелепой ложью на свете, мелко пакостил, чтобы потом устроить ему незабываемую взбучку, когда в доме станет тихо. Он упорно следовал вперёд всё это время и наконец, достиг того, чего хотел, желал больше всего. Он отомстил. Дал сдачи, отплатил за испоганенный четверг, сделал всё то же самое, что сделал с ним Аомине. Без попытки проникновения в анус, но всё же одолел его. Раз так, то зачем продолжать драку? Чтобы увидеть более страшное лицо Дайки? Чтобы увидеть больше синяков и крови на лице? Чтобы увидеть его лежащего ничком на полу и – сложно представить – рыдающего от проигрыша и боли? Былая ярость и ненависть больше не кипят в его душе, поскольку теперь они отражены на смуглом лице. Вон из носа кровь идёт и попадает на губу, вон пятно на лице всё заметнее выделяется. Вероятно, баскетболист видит отражение самого себя, только с другим цветом волос, глаз и бровей, но факт остаётся фактом: он доставил ему боль, страдание. Всё то, что было в нём изначально, но тщательно скрывалось под слоем порока и страсти. Тайга выпрямляется, осторожно трогает ушибленные места. Кое-где он всё-таки недовольно шипит, однако свыкается с мыслью, что ему везде больно и его внешний вид отдалённо напоминает живую побитую боксёрскую грушу. Затем смотрит на баскетболиста так, как обычно смотрит на своих друзей, отчего противник меняется в лице: непонимание сменяет настороженность. - Это что такое? - Конец драки, Ахомине. Или ты думаешь, я дальше буду марать о тебя руки, пока не свалюсь от бессилия? - Мы ещё не закончили, Бакагами. - Закончили. Мне незачем больше с тобой драться. - Мы ещё не закончили! - Ты – нет, а вот я – да. Всё, что мне от тебя нужно, я получил и с честью забираю это у тебя. - Получил? Что ты получил? - Возмездие за четверг. Или ты думал, я просто так полез на тебя? Думал, я просто так оставлю всё то зло, что ты для меня сделал? Ты заблуждаешься. Дайки разжимает кулаки и тоже выпрямляется, вникая в слова спортсмена. - То есть… ты просто хотел мне отомстить? - И похоже у меня это получилось, - насмешливо ухмыляется Тайга. – Хочешь драться – вперёд. Давай. Атакуй. Заставь меня пожалеть за содеянное. Только я сильно сомневаюсь, что ты набросишься на человека, не желающего тягаться с тобой. И уж тем более недавно кем-то увеченного. Словно хождение по острому лезвию произносит свои слова Кагами, внешне кажущийся бездумным храбрецом, а внутри по-прежнему держась наготове в случае беды. Кто знает, что может выдать своим хладнокровием Аомине. Делая шаг навстречу, он не двигается, продолжает смотреть так, будто чем-то поражён или задет за живое. Второй шаг – всё так же. Третий, четвёртый – ничего не меняется. Кажется, всё идёт хорошо, можно ни о чём не беспокоиться и идти прямо к двери. Проходя мимо застывшего аса, форвард уже не испытывает беспокойства и вот-вот дойдёт до выхода из комнаты. Зря – его тотчас же хватают, и через секунду он снова прижат к стене. Удар на больной затылок не приходится, и слава богу – ещё одно такое столкновение, и он точно мог потерять сознание. Из обескураженного человека Дайки превращается в агрессивного хищника, по какой-то неведомой причине не нападающего на свою жертву. Взгляда сапфировых глаз хватает, чтобы понять всю серьёзность ситуации. Представление ненужное и явно дешёвое: не хватает острых когтей и широкого оскала, чтобы всерьёз задуматься о спасении своей жизни. Тайга не боится того, что видит. Ему это страшным не кажется. - Ты не уйдёшь отсюда, - низким голосом произносит форвард Тоуо, приблизив своё лицо к оппоненту и угрожающе смотря на оппонента. - Потому, что отказал тебе? - Именно. Дерись, или я тебя, калеку, без тени сомнений раздавлю. - Чтобы ощущать себя победителем, тебе обязательно надо кого-то унизить? Доставить кому-то боль и неудобство? Заставить других почувствовать свою неполноценность по сравнению с тобой – это и есть то, к чему ты так тянешься? – спортсмен сводит брови к переносице, дерзко разговаривая. - Да я скорее из окна выброшусь, чем пойду у тебя на поводу! Или дело в другом? Не нравится, когда кто-то встаёт на твоём пути и не даёт пройти? Не нравится, когда тебя используют, а потом бросают? Так вот вчера ты сделал то же самое со мной, когда съел мою еду, мылся в моей ванной, спал в моей кровати, представил мою квартиру в качестве номера в гостинице, - парень выжидает паузу. – Око за око, Ахомине. Я имею право так поступить с тобой. И даже хуже. Дайки не отвечает, а только смотрит прямо на Тайгу, не пытаясь ответить на услышанное. Словно взрыв вблизи раздаётся стук слева – похоже, ас унимает кипящую в нём ярость, а может, просто показывает, что следующий удар будет чуть правее, в нос. И вдруг ничего не происходит. Тишина. Зверство в сапфировых глазах пропадает, блекнет на свету. Молчание растягивается надолго, и оно поднадоедает гостю, что хочется поскорее уйти и залечить раны, лишь бы не видеть увядающее «очарование» напротив - Как тебя вообще терпят друзья? – беззастенчиво ляпает форвард Сейрин, глядя на дверь. Не сразу, но доносится в ответ хриплый голос: - У меня их нет. Кагами моргает, медленно поворачивает голову и дезориентировано смотрит на Аомине, в коем минуту назад пылала агрессия и азарт, а сейчас её место заменяет равнодушие и холодность. Он выпрямляется, опускает руки, смотрит порицательно на спортсмена, взглядом утверждая: «Я серьёзно» и плетётся к кровати, чтобы сесть на неё и подложить под подбородок руки в замке. Прыгун остаётся стоять на месте, поворачивая только голову и устремляя глаза на… одиночку. В это трудно поверить, но это истинная правда, судя по радикальным переменам в характере и конечном настроении аса. - Мне придётся потратить много времени на объяснение, чтобы ты понял. Чтобы ты всё понял. Но специально для тебя всё вкратце изложу, - парень вбирает больше воздуха в лёгкие и выдыхает; кровотечение давно остановилось; боль не даёт о себе знать. – Всю свою жизнь я мучился от одиночества. Постоянно, где бы я ни находился. Детский сад, начальная школа. Где бы я ни был, никто не хотел иметь со мной дело. Никто не хотел воспринимать меня, как остальных. В Тейко мне казалось, что становится легче и больше ощущение, будто я сирота, не станет меня преследовать. Я ошибся. Тогда оно отступило… чтобы потом с большей силой придавить меня к земле и заставить страдать. Вместо того, чтобы продолжать борьбу, я смирился с ней. Принял свой недостаток, как что-то естественное и неотъемлемое. Я был самым сильным, самым быстрым, самым смелым, самым отважным. Меня знали все… и все начали опасаться, обходить стороной. Кто-то даже уважать, да и то, потому что ничего другого ко мне нельзя испытывать. Само собой, я стал раздражительным, недоверчивым, дерзким и неконтролируемым – кем, как не волком, ты можешь быть среди блеющих овец? Я сам решал свои проблемы, пока другие объединяли усилия против чего-то или кого-то. Я привык к своему образу жизни и не намерен менять его, но всякий раз, когда я оглядываюсь назад, то задаю себе вопрос: «Удастся ли мне снова стать таким, каким я был в Тейко? Удастся ли мне снова стать частью команды, в которой дружба превыше всего»? Снова наступает тишина, в которой Аомине остаётся холодным и отрешённым, а Кагами испытывает неловкость от услышанной драмы – иначе назвать жизнь аса не получается. Он никогда бы не подумал, что такой злой и невыносимый человек окажется один. Настолько, что даже семья не способна унять его душевную боль. Конечно, можно сейчас броситься, сломя голову, и попытаться убедить, что всё образуется, но парень в принципе так не поступит, плюс далеко не полный идиот, чтобы верить словам того, кто вчера занимался с ним сексом. - Стой, а как же Куроко, Момой и все остальные? – вспоминает своих знакомых Кагами. - Ты разве не считаешь их… - Иногда я думаю, они просто притворяются или боятся меня. Каждый из них хороший человек, но… только и всего. Ничем другим они не в силах мне помочь. - И ты подумал, что если не они, то я? Человек, которого ты знаешь по рассказам друга и прогнозам девушки? Да чем я лучше их? Что выделяет меня на их фоне? - Ты отдалённо напоминаешь меня, Кагами. Такой же одинокий и самостоятельный, как я. Ты не полагаешься на других, ты живёшь своей жизнью. У тебя свои правила, которые ты соблюдаешь. Ты сам по себе… в точности, как я. - Врёшь! – выпаливает баскетболист. – Я – не ты. Спортсмен медленно поворачивает голову и наивно поглядывает на слушателя. - В самом деле? Если не брать в расчёт хамство и грубые слова, то ты – не я? Прыгун отворачивается, оставляя этот вопрос без ответа. Хотя и без того понятно, что в чём-то ас прав, и отрицать имеющееся – частично обманывать самого себя. - Допустим, что твоему поведению и поступкам есть оправдание. Но как ты объяснишь мне секс? Что, настолько вжился в роль дикаря-отшельника, что не заметил, как ты имеешь меня сзади? - Это… вышло само собой, я не в состоянии был себя остановить. Даже если бы и мог, то не смог бы сказать себе: «Стоп». Ты… - Аомине поджимает губы, силясь что-то озвучить, Кагами, затаив дыхание, ждёт продолжения, - ты был хорош, и соблюдать нейтральность для меня было невозможным испытанием. - А презервативы и всё остальное? - Прячу от родителей. Плюс на случай внезапной снизошедшей удачи быть вооружённым. Хоть Дайки и отвечает в своей привычной форме недосказанности, тем не менее продолжает пребывать в апатии. Тайга окончательно теряется, до конца не может поверить в печальную историю. Всё это его путает так, что разобраться за долю секунды невозможно даже конклаву учёных. Оставленные синяки и запёкшаяся кровь говорят уже не об удачной попытке восстановить справедливость, а об избиении. Хуже всего – избиение того, кому хреновее всего на белом свете. Не от разницы в силе. Не от конфликтов с семьёй. От одиночества. Он не в силах с этим согласиться, не может поверить в то, что парню душевно плохо, наотрез отказывается признаться себе, что во всём этом переполохе Дайки снова делает его виноватым. Он просто снова притворяется, взваливает на наивного Тайгу груз ответственности… тогда почему он так спокоен и задумчив? Не выражает никаких эмоций и не идёт напролом, отдохнув и восполнив силы? Не пытается нагрубить, заново накинуть на себя вуаль независимости и высокомерия? Из поле зрения пропадает всё, что раньше держало форвардов в боевом строю, оставляя практически ни с чем в будущем. Кроме одной коварной, предательской мысли – желания помочь. Аомине необходима помощь. Нет - им двоим необходима помощь. Дальнейшее становится странным и абсурдным, будто что-то важное вырезали из памяти - Кагами без оглядки несётся по всему дому, таща с собой под мышкой перекись, вату и полотенце, врывается обратно в комнату и лечит сначала себя, а потом Аомине. Разум пытается докричаться до него: «Что ты делаешь? Ты сходишь с ума! Остановись», однако он настойчиво продолжает прикладывать мокрое выжатое полотенце к смуглому лицу, очищать его от крови, промокать уголок губы. Словно запрограммированный робот, прыгун носится туда-сюда, что-то делает, пока не остаётся наедине с асом, более-менее приведённый в порядок. Иногда удавалось видеть удивление на лице баскетболиста, когда за него делали, казалось бы, простую работу. И всякий раз он оживляется, с замиранием и растерянностью смотрит на гостя, которому всё нипочём. «Что он делает?» - проносится у аса в голове, следя за неподдающимися действиями гостя. Он хочет остановить это благородство и тянется рукой к нему, но вместо этого… кладёт руку на плечо. Как-то по-другому, не собираясь давить на болевую точку, не хлопнуть. И только под конец оба окончательно теряются в объяснении невероятного и одного из загадочных событий – некогда побитые губы прикасаются друг к другу, языки сплетаются и двигаются в унисон, а форварды влекут друг друга на кровать. Кто первый начал и кто подхватил – неясно, но рождённое в одиноких душах, пускай и мнимое, но светлейшее чувство в мире, окутывает их своей пеленой вплоть до полуночи.