Сонные шорохи

Стояло прекрасное утро. Ясное, солнечное, морозное – самое то, чтобы вспомнить молодость и ощутить на языке терпкий привкус воспоминаний. Сорняк, распушив редкий уже рыже-белый мех, во многих местах посеребрённый сединой, сидел возле палатки старейшин и глубоко вдыхал свежий ветер, позволяя ему морозить нос и выплывать через приоткрытый рот облачками морозного пара. Кончики ушей немного подмёрзли, и почти привычно ныли лапы, но старик искренне наслаждался хорошей погодкой, что так редка в лысые Голые Деревья. Зяблица дрыхла без задних лап на своей постилке, Шаркун тоже ещё не вполне вышел из сладкой дремоты, но Сорняку уже не терпелось с кем-нибудь поболтать. Воители, как назло, разбежались по делам. Хорошее настроение пока ещё держалось, но уже начинало перехлёстывать-перекипать через край, превращаясь в обыденную ворчливость. Старик фыркнул и назло поплотнее прижался к обжигающе-холодному снегу, про себя ругая на чём свет стоит старых (слишком старых!) приятелей. Сегодня он себя чувствовал особенно молодым и полным сил и тихо злился на спящих старейшин – он-то хотел сегодня сходить на охоту, но какое же от неё удовольствие, если не продефилировать гордо мимо Зяблицы и Шаркуна? Старуха с самого переселения под поваленное дерево не выходила из лагеря по рекомендации целителя (ей нельзя было перенапрягать больные суставы), но страстно мечтала вновь пробежаться по лесу, хоть и умело скрывала это за ворчанием. Зато вот Шаркун сильно сдал в последнее время и уже не мог охотиться, однако зависть скрывать не умел. С самого детства они с Сорняком соперничали практически во всём, начиная достижениями и заканчивая правом на любовь Зяблицы (а хитрая воительница дала им от ворот поворот и выбрала кого-то там третьего, давно уже погибшего в зубах лисы). Так что теперь обида Шаркуна старику была только в радость, хотя и жалости немного было, и страшило будущее – а что же будет тогда, когда самому Сорняку запретят охотиться? Чем же он займёт свои унылые дни, мыслями о чём будет утешаться, когда разболятся с новою силой лапы? От грустных мыслей старика отвлёк весёлый визг. Два котёнка кувыркались в снегу у детской, пытаясь ухватить друг друга за хвосты. Маленькие лапки превращали белую пушистость сугробов в морозный вихрь, а весёлые голоса весело звенели над лагерем. Сорняк хотел было заворчать и положить конец забаве, но неожиданно сам увлёкся наблюдением за игрой. «Я ведь когда-то тоже был таким… Даже не верится». Мысль о превращении активных и радостных котят в угрюмых стариков казалась верхом абсурда. Но было всё именно так. Неслышно подошёл сзади Шаркун и тоже стал наблюдать за игрой малышни. Вздохнул, нахмурился, затем расслабился и улыбнулся. Прокашлялся и прошептал непослушными губами: - Мы тоже когда-то так играли. Неужели это выглядело так же глупо? Сорняку хотелось ударить товарища за такие слова, но старик сдержался. Он знал, что нет, Шаркун сказал так не нарочно, он просто не умеет всю жизнь обращаться со словами, а чувствует не это, нет, чувствует тот же полёт души, то же полузабытое волнение, то же желание вернуться в детство и начать жизнь сначала, в этом племени, его верным воителем. Просто не умеет выразить это словами, вот и мелет чепуху. - Знаешь, я бы отдал свой хвост за возможность снова быть игривым и выглядеть глупо. Старики этого не могут, верно? Шаркун усмехнулся и фыркнул: - Может, ты и выглядишь солидно в кои-то веки, но для меня вечно будешь самым глупым котом в этом лесу. И Сорняк с радостью и гордостью принял это специфическое «спасибо».