Сонные шорохи

Пеструшке четыре луны, когда она впервые видит боль и понимает силу целительства. Её брат, Рыжик, только что довольно сильно поцарапал лапу о заросли ежевики, из которой состоит детская. Пышноус обрабатывает царапину чем-то резко пахнущим, ворча себе под нос что-то усталое про то, что за всю историю племён, верно, не было ещё такого кота, который смог найти приключения даже не выходя из палатки. Очень интересно наблюдать за тем, как братец жмурится и вздрагивает – ранку щиплет. Робкая кошечка целую вечность набирается храбрости подойти к заканчивающему работу целителю и спросить, что это за растение такое полезное, которое помогает от царапин. Пышноус смотрит удивлённо – необычный интерес, но отвечает даже довольно: - Это подорожник, Пеструшка. А теперь, Рыжик, перестань морщиться, я уже давно закончил. Ты будущий воитель и не должен бояться трудностей. Давай, вставай, до церемонии посвящения в любом случае заживёт. И брат бежит играть, как ни в чём не бывало. Пеструшке кажется – это чудо. Кажется, что настоящая сила – не боевые приёмы, а травы и слова. *** Пестролапке семь лун, и она впервые ушла с тренировки – разболелся живот. Видно, утренняя мышь была не такой свежей, как казалась голодной ученице. Дроздовик проводил встревоженным взглядом и попросил вернуться поскорее. Кошечка не мнётся, сразу заходит внутрь знакомой до мельчайших деталей за последние луны палатки. Пышноус всегда так интересно рассказывает про все на свете травы, Пестролапка даже и не заметила, как стала ходить к нему чаще, чаще… Настолько часто, что у Дроздовика взгляд всё время беспокойный, а тренировок стало намного больше. - А, моя любимая любознательная малышка! Входи, входи, - целитель не приветствует у входа, как обычно, его голос слышится откуда-то из глубины палатки. Ученица идёт на звук и видит кота, разбирающего травы. Верно, занятие увлекательное, и ей хотелось бы помочь, но, увы, Дроздовик ждёт. - Живот немного болит. - Ну так бери, ты сама знаешь, что и от чего, а я, боюсь, немного занят. В глазах у Пышноуса озорные искорки – он не настолько увлечён делом, просто испытывает, проверяет знания своей извечной помощницы. Пестролапка принимает игру и уверенно семенит к кучке водной мяты. Вытаскивает несколько листиков и выжидающе смотрит на целителя. Пышноус улыбается. Без слов понятно, что она права. Эта похвала гораздо приятнее, чем одобрение Дроздовика, но, увы, Пестролапка не знает, что с этим делать. *** Пестролапке всё те же семь лун, когда она впервые прогуливает тренировку и задаёт Пышноусу терзающий уже много дней вопрос. Лапа, в которую Ивнянка, увлёкшись, впилась когтями на вчерашней тренировке, ещё немного болит, но не настолько, чтобы не прийти на важное занятие по ведению боя. Дроздовик настоятельно просил перетерпеть и присутствовать, но, признаться, Пестролапка давно уже не уверена в том, что хочет быть воительницей, а мысль о тренировочном сражении нагоняет тоску. Гораздо интереснее остаться в палатке целителя и помочь Пышноусу перебрать пижму, выбрав загнившие листья. И спросить, впервые, робко: - А можно быть одновременно и воительницей, и целительницей? - Нет, конечно. Но почему ты задаёшь этот вопрос? Если ты… хочешь стать моей ученицей, мы можем попросить Солнцезвёзда провести церемонию. Гусохвосту и так уже давно пора переселяться в палатку старейшин. Пестролапка прячет глаза, мямля: «Я пока не решила…» Просто дело в том, что она очень не хочет обидеть Дроздовика, изо всех сил старающегося воспитать свою первую ученицу. Горькое разочарование в его глазах заставляет тренироваться с остервенением, причиняет почти ощутимую боль. Пестролапка совсем не хочет, чтобы другим было плохо из-за неё. Целители лечат, а не обижают. *** Пестролапке восемь лун, и Гусохвост наконец-таки переселяется в палатку старейшин. Взгляд у него мутный и такой растерянный, что нельзя не пожалеть. Ученица искренне не понимает, почему столько косых взглядов на свалявшейся серой шерсти, а у мудрой Синегривки в глазах жгучее презрение. Это не так тревожит, как дальнейшая судьба. Пестролапка уже не может себе врать, и когда она в тысячный раз воркует над разболевшимся старейшиной, измельчая травы, почти привычно ловит на себе вопрошающий взгляд Пышноуса. Какой выбор? Ученица давно его сделала, ещё в детской, поэтому к предводителю идёт без страха. Церемония такая… волнующая. И после неё Пестролапка почти безмятежно радуется, только не успевает даже понять, как в трещине скалы возникает знакомый силуэт. Дроздовик не смотрит, просто протягивает лапу, в которой засела заноза. Ученица беспомощно оборачивается, смущённая, потревоженная, но Пышноус отходит в тень; он знает, что недоговорки будут лишь мешать. Бывший наставник долго молчит и не движется, будто выточенный из камня, пока Пестролапка торопливо выдёргивает щепку и обрабатывает ранку. Ученица даже думает, что, может, он и не заговорит, всё просто станет как должно, без долгих душещипательных разговоров. Однако Дроздовик всё-таки шепчет у самого выхода, пока заходящее солнце светом окружает его тело, превращая в чёрную тень: - Я изо всех сил старался стать тебе лучшим наставником. Знаю, не получилось, но, прошу, скажи, есть ли в этом моя вина. Не смогу успокоиться, пока не разберусь с этим. Пестролапка судорожно мотает головой; язык будто отнялся. Она всё понимает и не может объяснить, как ей ужасно жаль, что всё так вышло, как она сожалеет о своей неспособности причинять котам боль, бить сильнее, защищать племя когтями и клыками. С этого дня становится как-то легче, а Пышноус смеётся, называя её непонятным словом «эмпат». Пестролапке наставник объясняет его значение только на церемонии посвящения, потому что надо назвать лучшие качества, и старый целитель хочет, чтобы его помощница понимала, за что он её ценит. - Эмпатичная, то есть активно сопереживающая окружающим, чувствующая их боль как свою. Одно из самых нужных целителю качеств, а ты, Пестролистая, действительно самая чувствительная к чужим переживаниям кошка, которую я знаю. За все луны это лучшая полученная похвала. *** Пестролистой тридцать три луны, и у неё на лапах умирает любимый наставник, давно уже ставший лучшим товарищем, незаменимым, родным. Не сказать, чтобы неожиданность. В самом деле, старый кот, Зелёный Кашель, бесконечная забота о больных – каким ещё мог быть исход? Пышноус и ночами возился у подстилок с заразившимися, следил за беспокойным сном, волновался, почти не спал сам. Пестролистой стыдно и горько, что у неё на это не всегда хватало сил – слушалась наставника, засыпала безмятежно, доверчиво, и не могла остановить, уложить спать волнующегося целителя. Если бы была покрепче да потвёрже… Что ж, может, не умирали бы в таком количестве воины. Почти каждый день. Но теперь-то Кашель ослаб, и Пестролистая с болью знает, что это совсем не её заслуга. Она старалась, да, у неё талант к травам и сопереживанию, но не она ловила каждый штрих пробуждающейся или засыпающей болезни, запоминая с поразительной чёткостью. Теперь уже никому не грозит опасность. У Зелёного Кашля осталась последняя цель. Да и его, как такового, нет – уже слабость добивает, душит, жмёт и не отпускает. И ничем не помочь. Всем когда-то настаёт срок уходить. Но Пестролистая ещё не готова отпустить! Слишком рано, Пышноус мог бы прожить ещё луны, даже если не заботясь о племени, даже если в палатке старейшин… Даже если маясь каждым днём. Целительница слишком хорошо знает старика, чтобы хоть на миг допустить его радость по поводу своей непричастности к жизни племени. Нет, нет, ему хватило примера Гусохвоста, и сам наставник не раз говорил, что лучше уж умереть, чем сойти с ума от скуки и слабости. Беспамятство уже подступило. Остались мгновения. Пока Пышноус замирает и медленно пьёт до капли свой последний вдох, глядя на Пестролистую по-прежнему ясным взглядом, она клянёт свою эмпатию и страстно, эгоистично чуть ли не впервые мечтает не вылавливать автоматически признаки застывающей боли в пушистом теле умирающего кота. Только не всё сбывается, а умирающие не воскресают просто так, из-за чьей-то излишней эмоциональности. Всю свою жизнь и смерть Пестролистая эмпатична, а судьба её и без того полна собственной боли, поэтому перестать чувствовать – единственная мечта до самой второй гибели.