Брат воина

Еще входя в город мы привлекли внимание, так что теперь вокруг стоящего каравана вились стайки детей. Больше всего малышам хотелось залезть на животных, которые везли на себе тюки, набитые всем чем угодно, но не товарами. Именно потому местные торговцы, подходившие с намерением перекупить часть имеющегося у нас "добра" получали вежливый, но однозначный отказ. Никому не стоило знать о том, что этот караван – обман и направляемся мы не в Тизамру, а навстречу невесте шестого сына правителя. Учуяв выгоду, к нам то и дело подходили хозяева харчевен и постоялых дворов, предлагая свои услуги и на всевозможный лад расписывая именно свои заведения. Но как бы они себя не вели – высокомерно, заискивающе, степенно – получали неизменный отказ от Камара. Несмотря на то, что многие остались недовольны тем, что пусть мы и в городе, но ночевать опять придется под открытым небом и есть собственные харчи, я был согласен с Камаром. Зачем отдавать деньги за то, что у тебя и так есть? Этот же вопрос я задал Ирзе, который в городе не отходил от меня ни на шаг, хотя еще в пустыне все было наоборот. - "Я бы тоже хотел хоть раз поспать там, где буду принят как гость и поесть еды, которая приготовлена не мной", - честно ответил Ирза жестами. Выражения его лица я видеть не мог, ведь оно все, кроме глаз, было закрыто. А поскольку в караване практически все были мечеными и закрывали лица, люди посматривали на нас с недоверием и опаской. Как мне объяснял Радим, в этих землях открытое лицо – символ доверия, если же человек прячет свое лицо, значит, ему есть что скрывать и доверять такому человеку не стоит. - "Сейчас эти дети побегут домой и матери накормят их ужином и уложат спать, рассказав на ночь одну из множества волшебных сказок", - неожиданно "сказал" Ирза уже вечером. На меня он не смотрел, глаза его были направлены на босоного мальчишку, которого на пороге дома встречала мать. Я ведь уже успел забыть о том, что Ирза попал в казармы ребенком, а потому оказался лишен семьи. - "У меня тоже было не так", - "сказал" жестами я, повернув его голову к себе. – "Я вместе с матерью встречал отца и брата. Я родился "не таким", а потому простого детства, когда играешь с другими детьми дни напролет, у меня не было. И ужины я тоже всегда готовил вместе с матерью". - "Прости, я не хотел тебя обидеть", - в темных глазах Ирзы плескалась вина. - "Зато теперь я не умру от голода, очутившись вдали ото всех, не замерзну от холода без одежды, потому что знаю, как и из чего ее можно сделать, мне не страшны раны и ожоги, если под рукой окажутся травы и растения, ведь я знаю какие из них для чего лучше применить. А дети, которые сейчас сидят дома за столом и едят еду, приготовленную их матерями, вырастут и окажутся совершенно беспомощными, если им случиться оказаться одним, без поддержки вдали от дома". Не удержавшись, Ирза прижался ко мне, обнимая. - Иногда мне кажется, что нет ничего, с чем бы ты не смог справиться, - восторженным шепотом проговорил он. - Ты ошибаешься. Я не бог, чтобы уметь все, - так же тихо зашептал я, зарывшись носом в складки ткани где-то возле его шеи. Больше он не произнес ни слова и мы так и сидели обнявшись. Было так хорошо и спокойно, что я даже не обращал внимания на недоуменно смотрящих на нас людей. Мне нравилось быть рядом с ним, нравилось его полное доверие. Но сильнее всего кружили голову те тепло и нежность, с которыми всякий раз на меня смотрели его темные как ночь глаза. - Что с тобой творилось в пустыне, пока мы шли сюда, - решил попробовать еще раз я. У меня получилось, Ирза ответил. - Я не хочу быть тебе в тягость. Страшно даже думать, что по моей вине с тобой может что-нибудь случиться, - едва различимо выдохнул он. - Тогда делай все, что в твоих силах, чтобы ничего не случилось, - предложил я, пытаясь нащупать лазейку в опутавшей его ткани. Совершенно не к месту невыносимо захотелось почувствовать под руками кожу, которая, я уверен, была горячей. – Как бы я ни хотел – не всегда смогу оказаться рядом. Я понимал, что хоть сейчас Ирзе и разрешили неотрывно следовать за мной, рано или поздно очередное задание потребует, чтобы мы были порознь. Одному проще укрыться, чем двоим – это я понимал. Да и если моему Ирзе будет что-то угрожать, то в первую очередь я брошусь к нему. Руки, наконец, забрались под свободную верхнюю ткань и я скользнул ими ниже, вытягивая заправленный за пояс край его рубахи. Ирза тихонько ойкнул, но лишь теснее придвинулся ко мне. - Что ты делаешь? – едва различимо спросил он и слышал я его лишь потому, что острый подбородок лежал на моем плече, а шепот врывался в самое ухо. Словно бы не слыша, я продолжал гладить его кожу, двигаясь от поясницы вдоль спины. Если бы не просторная верхняя одежда, все это было бы видно, а так казалось, что мы просто сидим, обнимая один другого. - Ирвин, прекрати, - жалобно зашептал Ирза спустя какое-то время. - Почему? Тебе же нравится. - Да потому что мне слишком нравится, - ответил он уже со всхлипом, а я понял, до чего довел его. Желая проверить верно ли понял, я перевел руку ему на живот и опустил ниже. Ирза на это лишь зашипел, обнимая меня так сильно, что стало даже больно. Я же решился прямо здесь и сей же час исправить то, чему стал причиной. - Ирвин, - еще отчаяннее всхлипнул он, почувствовав, как пальцы одной моей руки сомкнулись в плотное кольцо и начали двигаться то сжимаясь, то отпуская. - Прости, - повинился я. – Но постарайся не кричать. И уже когда все улеглись, и сам я почти заснул, Ирза обвиняюще зашептал: - Кто-нибудь же мог понять. - Такого больше не повторится, - пообещал я, обнимая его и подтягивая поближе к себе. Ирза некоторое время молчал, а потом выдал: - Даже если мне понравилось? *** Караван выходил из Уфары рано на рассвете. Те, кто это видел, желали им благополучно добраться до Тизамры. Однако все произнесенные и не произнесенные напутственные слова не смогли уберечь их караван. Четвертая ночь была столь же тихой. Все так же были выставлены смотровые, все так же мирно спали остальные и все так же двое с ног до головы закрытых людей уходили в пустыню, подальше от каравана. Наверное, лишь то, что эти двое и этой ночью отошли, спасло всех. Никто не заметил как, прячась за песчаными дюнами, пустынный народ подбирался все ближе. Сархи не любили присутствия "чужих" на своих землях. Они умели быть неслышными, но не умели становиться невидимыми. Именно какое-то движение и отвлекло внимание двоих отошедших людей. И если один из них, тот, который был выше, недоуменно всматривался в ночь, где как ему показалось, что-то мелькнуло, то второй, низкий, тут же бросился к каравану с криком: - Сархи! Высокий тоже сообразил в чем дело и бросился следом, чуть замешкавшись. В спешке разворачиваясь он запутался в полах своей свободной одежды и упал и лишь это спасло его от смерти. Стрела, которая должна была неизменно проткнуть его, просвистела всего лишь в нескольких пальцах над головой. - Ирвин!!! – душераздирающе закричал кто-то в караване и кинулся к обоим бежавшим. - Подстрелят! – закричали ему вслед, но человека это не остановило. Добежав до отставшего высокого он быстро заскочил ему за спину, защищая от второй летевшей стрелы, принимая ее своим плечом. Высокий тут же выругался и, подхватив раненого, успел невредимым добраться до каравана и укрыться за испуганными животными, которых с большим трудом удавалось удерживать от побега. Это был единственный для них способ остаться в живых до того, как сархи добегут до них. Каждый знал, что пустынный народ слишком почитает животных для того, чтобы принести им вред. И те, кто уже имел счастье пережить нападение сархов в пустыне знали, что они не станут прятаться и вести дальний бой. Гордые пустынные воины считали своим долгом как можно быстрее лишить жизни тех, кто осмелился осквернить своим присутствием пески. Однако никто из нападавших не знал, что этот караван не караван вовсе и что каждый здесь – воин. Именно это незнание и погубило напавших сархов. Никто из них не выжил, все полегли замертво, но и с собой забрали немало – караван лишился половины людей. Утро застало на месте ночной битвы красный от крови песок и сплошь мертвые тела, потому что сам караван, оскудевший на "товары" и уже не такой многочисленный, еще ночью поспешил выдвинуться. Те, кто был ранен сильнее, ехали на животных вместо выкинутых тюков. Из тех двоих, которые первыми заметили сархов, был ранен только высокий, да и то не сильно. У него были перемотаны лишь руки в некоторых местах. Если бы кто-то наблюдал за тем, как он дрался, защищая другого со стрелой в плече, то знал бы почему высокому так повезло. А так, высокий мысленно благодарил всех, кто придумал эту свободную одежду, защищавшую не только от песка, но и скрывавшую за своими просторными складками тело, становившееся почти недоступным для точных ударов. Уже на следующий день они смогли получить помощь от встречного каравана. Самый низкий человек, который был и самым главным, услышав, что встреченные направляются в Сардабад, попросил защиты и отправился вместе с ними обратно. К концу следующего дня их нагнал еще один караван, тоже идущий в главный город Рафира. Низкий человек из пострадавшего от пустынного народа каравана обменялся странными жестами с явно знакомым ему человеком из третьего. О чем они сообщили таким образом друг другу, для людей из первого каравана осталось загадкой. Высокий человек из второго каравана позволил себе отойти от раненого в плечо лишь когда они к середине третьего дня дошли до оазиса в пустыне. Здесь могли расслабиться и отдохнуть не только люди, но и животные, потому как вдоволь было воды, зелени и прохлады. Еще только подходя к зеленому чуду посреди песков, высокий обратил внимание, что здесь отдыхает еще один караван. Впоследствии он узнал, что через это место проходит один из главных торговых путей. Однако больше всего его удило то, что он увидел возле одного из деревьев, отойдя в самый дальний край оазиса. Двое хорошо знакомых ему мужчин из четвертого каравана предавались страсти в объятиях друг друга. - Действительно: меч и ножны, - усмехнувшись, прошептал он, вспомнив, как этих двоих называли другие. Теперь, возвращаясь к раненому, он знал, почему так говорили и жалел лишь о том, что сам не может последовать их примеру. Утешался он лишь тем, что рана в плечо была не смертельной и в первом караване оказались те мази, которые сбежали во время боя с сархами с их животным. *** Хашида уже смирилась с мыслью, что замуж ей придется выйти за нелюбимого. Согласилась на это она сразу же, потому что жизнь родных ценила выше собственного счастья. Она не знала того человека, который, не скрываясь, пришел в их дом и пообещал убить всех, если единственную дочь управляющего самыми богатыми алмазными копями Рафира не согласятся выдать замуж. Причем имя жениха произнесено не было ни тогда, полгода назад, ни сейчас. Отец хотел было возмутиться, но дочь сама вышла вперед, не давая своему родителю сказать слова, которыми он отнял бы у себя жизнь. Позже она еще один раз говорила с человеком, который так и не представился. Он, угрожая смертью ее близких в случае неповиновения, велел ей докладывать все о будущем муже и его делах. Из того разговора девушка и поняла, что попала в самую гущу интриг, но это было неизмеримо мало по сравнению с тем, что и мать и отец останутся живы. Однако волнение ее стало сильнее, когда она узнала, что караваном ее доставят не куда-нибудь, а в Сардабад. Чем ближе они подходили к городу, тем многочисленнее становилось их шествие. Сначала к ним присоединился пострадавший от нападения сархов караван, за ним еще один, и еще… Но самым странным девушке показалось то, что абсолютно все люди из присоединившихся караванов, причем даже торговцы, были мало того, что полностью с ног до головы закутаны в плащи ташта, так еще и поведением своим походили скорее на воинов. Особенно ее внимание привлек человек из второго каравана, ведь таких высоких в своей жизни она не видела. И ходил он по песку странно, не так как другие, но очень похоже на товарища из своего каравана. Девушка еще ни разу не встречала подобной походки, а она была очень наблюдательной и многое запоминала из того, что видела, в особенности, если это ей было интересно. Когда они вошли в Сардабад, волнение ее усилилось отчасти от того, что скоро она узнает, кому суждено стать ее мужем, а отчасти потому, что впервые была в этом городе, о котором столько читала и слышала. Главный город их земель не разочаровал ее, а лишь заставил полюбить себя еще сильнее. Однако восторг начал уходить по мере того, как они приближались к центру города – той ее части, где, как она знала, живут самые знатные, богатые и влиятельные люди этого мира. Осознание того, что она оказалась впутанной в дела таких великих людей, заставляло бояться. Но и это оказалось не самым страшным из того, что с ней случилось за последние полгода. Теперь она уже совершенно ясно понимала, что вот этот величественный дворец, уступающий по своей величине лишь возвышавшимся над всем Сардабадом башням дворца самого кагана, и станет ее домом. Но даже в самых смелых предположениях она не ожидала увидеть посреди просторного двора, раскинувшегося за огромными железными воротами, единственного встречающего человека. Мигом похолодела Хашида, когда узнала в нем мужчину, о браке с которым любили мечтать ее подруги. Да, он был красив, он восхищал, но это был принц Сафаис. Все упустили тот момент, когда она спрыгнула с высокого животного, рискуя переломать себе ноги. Опомнились лишь когда девушка пала ниц перед шестым сыном правителя. Уже в тот момент она мысленно оплакивала свою судьбу, прекрасно зная историю своего будущего мужа. Не была она глупа и потому понимала, что не станет ему настоящей женой, как бы ни хотела. Да и кто не захочет подарить счастье этому человеку, кто останется равнодушным, посмотрев в это красивое лицо? Вот и ее глупое девичье сердце не устояло, несмотря на все доводы и увещевания разума. Только потом еще долго и не раз рыдала Хашида, запертая в гареме теперь уже своего дома, прекрасно зная, что нога несравненной Амиль, покойной жены Сафаиса, никогда не ступала в эти стены. Примечание: Хашида – ударение на последнюю "а". Амиль – ударение на "и". Конец 11 главы. продолжение следует...