Плацебо

Чонгук возвращается в салон Юнги в четвёртый раз: повторный контур рисунка оставил на теле высеченные щербины, расплескавшиеся по коже чёрными ручьями. Мастер упрекал, грозился, пугал, пробовал остановить спешку парня, но попытки разбивались о толстую стену одна за другой: своими частыми посещениями Чонгук будто требовал закончить работу, как можно быстрее. — На тебе как на собаке заживает. Третий сеанс за десять дней. Ты мазохист, что ли? Чонгук криво усмехается, пытаясь спрятать в глазах кричащее: «Поверь, если бы мне делал тату какой-то мудила, я бы и специально к нему не захотел идти. Просто ты…». Затворив за собой дверь, Чон в привычной хозяйской манере (слишком быстро он решает занять собой юнговский мир) снимает рубашку и вешает её на плечики притулившейся у входа покоцанной вешалки. Пока Юнги безмолвно ковыряется в эскизных каталогах, подбирая татуировку для предыдущего клиента, парень проходит к столу и облокачивается на самый край, складывая руки на обнажённой груди. Передёрнув плечами, он задумчиво наклоняет голову в сторону и неотрывно рассматривает скрюченную фигуру Юнги, нагнувшегося за парой одноразовых перчаток. — Ты сегодня рано, — замечает Мин, бросая взгляд на наручные часы. — Если не замёрзну, то я дождусь. Я всегда буду ждать тебя, Юнги. Тот оборачивается и морщит лицо. Чонгук смеётся. Излишнее внимание к своему мастеру помогает парню пережить его острые уколы. Чонгук хоть и приходит часто, но не позволяет себе задерживаться, а трёхчасовой сеанс сокращает до часу и тридцати минут сверху, только растягивая неприятный процесс. Изучая взглядом тщедушную фигурку хёна, Чон прикусывает нижнюю губу и тяжело вздыхает, не сразу расслышав его громкий вопрос: — Сегодня цветом попробуем или закончим чёрно-белое заполнение? — Нафига ты меня спрашиваешь? — скалится Чон. — Разве тебе не виднее? «Ах, точно, мне же виднее», — вспоминает Юнги и взмахом головы вновь придаёт себе профессиональный вид. Он возвращается к Чонгуку с проспиртованной ваткой и, зайдя со спины, сильно, но бережно надавливая, обводит светло-бежевые пропуски, отчётливо выводя каждую тонкую линию. Юнги перекатывает жвачку под язык и от высшей степени сосредоточенности высовывает самый кончик, зависший на верхней губе. Другой рукой он держится за поясницу парня и не нарочно мнёт подушечками тёплую кожу. Неожиданно Чонгуку мерещится голос сердца "пора", и он заводит левую руку за спину, кладёт ладонь сверху перчатки и осторожно поглаживает костяшками пальцев замершие кисти. Юнги чуть не давится резинкой и быстро отстраняется. — Ты чего вздумал? Чонгук, чёртов пубертатный возраст, сам толком не знает и отвечает молчанием. Ему нравится грубый; резкий; достойный; самостоятельный; оригинальный; вдумчивый; талантливый и смешной Мин Юнги.

Дерьмо.

Выбросив из головы мелькавшие туда-обратно на реактивной скорости мысли, мастер продолжает. Края рисунка легко задевают бока, и Юнги заходит впереди. Чонгуку плохо-хорошо от мастера, и он продолжает тянутся к его пальцам своими ладонями. Юнги уже совсем не до смеха: этот придурок слишком очевидный и поспешный. — Пошёл на хрен, педик, — без злобы вырывается у Мина. Он знает, что это оскорбление не обидит Чонгука. Ведь с такими повадками ему не раз говорили это в лицо. — Прости… Я ведь такой же был, — Чонгук в очередной раз усмехается, подумав, что если бы к нему месяц назад подкатил парень и сказал «да брось ты, я раньше тоже натуралом был», он без зазрения врезал бы ему промеж рёбер, а ботинком бы по спине добавил. Чонгук слышит своё сердце и дыхание мастера. Выдержав короткую паузу и сильный взгляд прямо в глаза, он перехватывает руки хёна и прижимает Юнги к своей груди. Удерживает силой, не давая выбраться из-под всеобъемлющей хватки. Одной рукой он обнимает его за талию и жмёт к коленям, заставляя наклониться и упасть на грудь, проехав горячим дыханием по коже, а второй тянется к шее и забирается пальцами под колючие путанные волосы. Силы не равнозначны и, потрепавшись с минуты на руках Чона, Юнги отступается и обнимает его со спины, бросая на пол стянутые перчатки. Его ладони скользят по лопаткам младшего вниз по пояснице. Он вспоминает, как Чонгук из разу в раз (хотя их было всего три) мимолётом упоминал, что Юнги на него очень похож. «Соулмейт, блять». И вспоминает, как делал росчерк китового хвоста вблизи от тигриных рёбер Чона: игравшие на торсе мышцы вступили в звериную схватку с намечаемым рисунком. Чонгук держался молодцом и не подавал виду, как каждый точёный выстрел иглы пронзает его насквозь. — Ну и долго ты ещё? Юнги замечает, что Чонгук ослабевает хватку, а он сам не делает попытки вырваться. — Ты очень на меня похож, — продолжает лихорадочно шептать Чонгук в его ухо. Юнги уклончиво мямлит, откровенно прося успокоить гормоны и вернуться к процедуре. — И что на меня нашло? — встряхивает головой Чонгук, на секунду обнажая покрывшиеся пунцовым уши. Грёбаный Ким Тэхён развратил его до неприличия. — Хён, а я ведь уже совершеннолетний, — с намёком подходит он, не придумав для этого лучшего время. Юнги слишком ответственен к работе и не прогонит своего клиента, не закончив очередной шедевр. На удивление самого Юнги, он и сам реагирует весьма спокойно, будто не было сцены минутной давности. — Я знаю. Я же делаю тату только совершеннолетним. Юнги возвращается к процессу. Чтобы покрыть обрисовку краской, ему нужно сесть на стул лицом к чоновскому прессу и трогать его руками. Он надевает новые перчатки и глубоко вздыхает. Холодной воздух бежит по коже Чона, заставляя его поёжиться. — Нет, ну скажи ты прямо, я тебе понравился, что ли? — не выдержав, поднимает голову Юнги и громко возмущается. Чонгук пожимает голыми плечами и неопределённо кивает. В его голове нечто запредельно запретное. «Грёбаный Ким Тэхён, заставивший поверить, что ебаться с парнями очень даже классно». — Просто ты в моём вкусе. «Нет, заткнись, Чонгук! Так говорил Тэхён! Нельзя походить!» Юнги молчаливо смотрит в глаза Чона, а у того ещё раз стреляет в груди: Тэхён бы в такой момент уже пожирал бы его тело без остатка, а Юнги сосредоточен лишь на плещущем водовороте в глубине зрачков. — Чонгук, собирайся. Сегодня мы не сможем закончить. — Почему? В водовороте Юнги кроется мат. Он незаинтересованным кивком указывает на натянувшуюся ширинку Чонгука. — Прости, милый, — играет он на последних аккордах, — у меня сегодня голова болит. Выпрыгнув из иллюзорного мира, Чонгук в шоке смотрит на собственные штаны и неуверенно спускается на пол, даря себе новую яркую вспышку, мелькнувшую перед потемневшими глазами. — Ох, дерьмо. Чонгук возбуждается от Юнги и это очень плохо. — Юнги, пойми по-братски… — Всё окей, между братюнями случается. Чон хватает рубашку с вешалки и, на ходу застёгивая, вылетает из салона. Мастер задумчиво чешет подбородок и смотрит парню в след: если бы тот остался хотя бы на пять лишних минут, у него бы опустились руки. В прямом смысле: с гладкой спины на накаченные бёдра. Для Юнги это поведение более чем не свойственно, но он проще многих ввиду опыта относится к своим желаниям. — Интересно, куда он пойдёт… Он пытается сосредоточиться на работе, но ручка падает из его рук, когда он думает о том, что какой-то шикарный мудак так красноречиво предложил себя, а Юнги от него не тошно и не противно, потому что этот мудак — его полная копия.

***

— Тэхён. — Разве не настало время поговорить? Парень сидит под дверью его дома, тихий, опущенный, с руками, закутанными в спортивную куртку. Сонные глаза разлепляются с превеликим трудом. Видно, он ненадолго прикорнул на пороге, ожидая Чонгука. — Ты так давно не был в школе. По дороге домой Чонгук думал о прикосновениях (ни тех, что к телу, а к тому что глубже - к душе), поэтому избавиться от болезненного стояка у парня просто не было времени и возможности, но Тэхёну будто бы всё равно на незадачу младшего, хотя, кто, если не он, должен был подметить первым. Духовно из Чона выкачали все силы и склонность с клоком, поэтому он, не бросая лишние фразы и намёки, протягивает ладонь Тэхёну, позволяя тому опереться на свою руку и встать, расправив затёкшие ноги. — Проходи в дом. Ключи, лязгая, стучат по железной колодке. — Родителей нет, — не подумав, роняет он, а затем вспоминает, что так же оговорился и в первый тэхёнов приход. Плюнув на банальное гостеприимство и не предложив ужин или напитки, Чонгук ведёт Тэхёна напрямик в свою комнату, а тот, по истине впервой, цепляется пальцами за его ладонь и не хочет отпускать их кончики, чувствуя в этом невинном прикосновение самую сильную связь. Чонгук, думая иначе, так же не хочет отпускать парня, ловя в себе предчувствие, что эта короткая встреча будет одной из последних, решающих. Они, каждый по своему усталый, валятся на пол, на мягкий матрас, и долгое время молчат, наслаждаясь лучшими моментами совместных отношений: бездейственными. Тэхён аккуратно осматривает комнату: пухлое одеяло не застелено и отброшено на половицы, в сторону подушки направлены неработающие лопатки вентилятора, а чуть позади него несколько железных вешалок держат на себе вес всего чоновского чёрно-белого гардероба. Около окна стоит рабочий стол с ноутбуком, а сзади него, на стене, развешены марваловские плакаты вперемешку с вырезками из манг. Тэхён находит его комнату очень уютной и традиционной. Как будто пришёл в музей, в котором ничего нельзя трогать: "оп, стой, школьник, не заходи за ограничительную черту". И он не решается коснуться. — Теперь я вполне трезв, — начинает с опасной ноты Ким, настойчиво глядя в глаза хозяину комнаты, — и мы можем поговорить. Чонгуку хочется обнять Тэхёна и извиниться. Извинится за то, что так долго терзает его душу без какого-либо отклика со стороны своей. — Хорошо… когда я только шёл домой к Хосоку, я предполагал… — Чонгук выдерживает паузу, наблюдая, догадается ли Тэхён или нет, — что под утро окажусь с тобой в одной кровати. — Почему ты так думал? — поистине удивлённо щурится Тэхён. — Потому что ты упёртый и неуступчивый. И ты бы добился своего, оставшись наедине, без друзей, на неформальной вечеринке. Чонгук чеканит, как заученно, но Тэхён даже не догадывается, как быстро работают шестерёнки в его голове, раскладывая собственный путаный комок мыслей на сложные предложения и не менее простые выводы. — И тебе не понравилось? — Ким хочет понять его настроение и склонность вспоминать тот вечер. Внезапно Чон больно морщится и перекладывает ногу под себя: Тэхён автоматически опускает взгляд на взбугрившуюся ширинку и поднимает бровь. — Не захотелось бы повторить? — Да понравилось, но дело же не в этом! Да и ты конченный… — Романтик? — подсказывает Тэхён определение не из той оперы. — Нет, просто конченный, — Чонгук в голос смеётся и коротко вскрикивает, когда Тэхён начинает щекотать его бок ступнёй. — Так мне показалось или понравилось? — Ну, хён… — Тэхён удивляется повторно: Чонгук, наверное, в первый раз называет его по правилам. Любовь меняет человека к лучшему. — Если каждого, с кем трахаешься, называть своей второй половинкой, то душа должна быть разбита на тысячи осколков. Чтобы каждый раз дарить один из них тому или той счастливице. — Вот уж не знаю, я не веду себя как шлюха. Чонгук хочет что-то сказать, но осекается. По всем законам, высокопарная фраза, вылетевшая с его языка, должна была принадлежать любвеобильному Тэхёну. И наоборот. «Не теряй стержень, тряпка». — А дай мне ещё одну попытку. — Дать что? — Просто дай. Чонгук задерживает дыхание и осекается. Потому. Как. Чёрт. Побрал. Ким. Тэхёна. Который. Думает. Что. Можно. Втюрить. В. Себя. Одним. Только. Сексом. У разгорячённых спором и провокациями парней блестят глаза, и щёки окрашены красными штрихами. Велев Чонгуку в последний раз заткнуться, Тэхён опрокидывает его спиной на подушку, умещаясь между разведёнными ногами. — Что ты собираешься делать? — Чонгук искренне боится сдаться. — То, что тебе ещё ни разу не делали, — жёстко отрезает Тэхён, не поднимая глаз от своих пальцев на ремне Чона. — Охуеть, — опрокидывает младший голову на стену и заслоняет покрасневшие глаза руками. — Что же ты за человек?.. — Человек, который не брезгует любыми способами добиться своей правды. Тэхён решается на крайний, неспортивный и крайне грязный метод. Если Чонгук и после этого останется неблагосклонным, то это явно в нём, грёбанном импотенте, будут проблемы. — Тебе не стыдно? — Чонгук, точно в горячке, не чувствует, как с него приспускают штаны и бельё. В его голове беспорядочная вереница мыслей. Он не понимает ни одного действия Тэхёна и оттого начинает его боятся и позволять слишком многое. — Добро пожаловать во взрослый мир, где все методы хороши. Чонгук не до конца уверен в своём теле и переживает, что Тэхён воспримет его реакцию предвзято. Отодвинув с глаз руки, он видит в щель голову Тэхёна, пошло занявшего ожидающую позицию возле его полувозбуждённого члена. И только удостоверившись, что взгляд Чонгука направлен на него, он демонстративно мажет руки детским кремом, найденным чуть ранее на прикроватной полке. Чонгук, начав с полыхающих щек, весь покрывается липким потом. Ему отчасти интересно. Если бы Тэхён решил поддаться здравому смыслу и уйти, он бы остановил его. Размазав крем между пальцами, Тэхён, не отрываясь взглядом от лица младшего, берёт в руку чонгуков член и слегка сжимает. Реакция следует незамедлительно: Чонгук бьётся об стену, откинув голову назад чуть сильнее, и заводит руки за шею, скребясь короткими ногтями по шершавой стене, а Тэхён тем временем легко сжимает и разжимает тёплую ладонь, позволяя толстому члену свободно двигаться в своей руке. И только дождавшись полной дезориентации младшего, Тэхён обнимает его орган пальцами и начинает двигаться. Сложенные кольцом, они скользят по увлажнённому стволу, и Тэхён одними лишь лёгкими прикосновениями большого пальца по кругу ласкает чувствительную, покрасневшую головку. У Чонгука в ушах классический шум профилактики по ТВ. Он не может удержаться на поверхности и уплывает от уверенных прикосновений к себе, от покалывающих линий на бёдрах: Тэхён второй рукой гладит мягкую кожу ляжек и коротко, не размыкая рот, целует родинки, зарывшись носом в теплоту чоновских ног. Его глубокий голос, шептавший куда-то вниз, заставляет Чонгука в очередной раз ударить кулаком об стену, чтобы быстро и ненадолго опомниться. Тэхён со всей любовью к процессу дрочит Чонгуку, и, наконец почувствовав, как от его бесхитростных движений к стволу приливается кровь, двигает рукой сильнее, то отпуская подрагивающий член из руки, то вновь с жаром обхватывая его и поглаживая обоеми ладонями. И только услышав первый выстраданный стон, Тэхён облизывает губы и опускается на сочащуюся головку. — Фу, он же в креме. Тэхён ощутимо морщится, но новую игрушку изо рта не отпускает. Чонгука рвёт на части от мокрого языка на разогретой коже: один пшик и будет файер. Упираясь кулаками в матрас, Ким подтягивается и опускает голову на чоновский член, в качестве разминки делая несколько коротких движений верх-вниз. Пока он ласкает пальцами не вошедшее в рот основание, его язык пляшет по вспухшим венкам на стволе, облизывая каждую от её начала до конца. Языком чувствует участившийся пульс Чонгука. Он плюёт на головку и продолжает сосать, заталкивая в себя Чонгука всё глубже и глубже. Нитка слюны висит на подбородке. Выпуская член изо рта, он направляет его за щёку и, уже почти выдохнувшись, из последних сил лижет языком. Чонгук, наконец решившись, смотрит вновь: Тэхён раскраснелся перед ним как сочный фрукт; его взмокшие волосы криво липнут ко лбу и ушам, а губы восхитительно опухли и покраснели, будто накрашенные бордовой помадой. От этого вида Чонгук кончает в первый раз, а Тэхён смахивает со своего лица белые капли и продолжает двигать рукой. «Если его сердце свободно, его можно подчинить». «Если занято, можно подчиниться». «Я не такой сердцеед, чтобы разбивать чьи-то жизни». «Сегодня всё с самого утра пошло набекрень. Припишу и это событие череде необыденностей». — Развернись, — хрипло просит Тэхён, гладя Чона большими ладонями по голым ногам. Тот послушно встаёт на дрожащие коленки и, обернувшись, падает на сложенные руки. Тэхён гладит его по яйцам и, вновь смазав руки детским кремом, увлажняет, готовя. Чонгук рвано дышит и явно не осознаёт, что с секунду на секунду его тело пронзит вспышка. В последнее время он очень многое не осознаёт. Тэхён, поддавшись идее, легко покусывает его за ягодицы, оставляя на бледной коже белые росчерки своих зубов и красные — ладоней. Чонгук подаётся назад, под юркий язык Тэхёна и несдержанно стонет. В порыве, захотев увидеть большее, старший задирает рубашку Чона… и отстраняется. Из-под белой мятой ткани на него смотрит огромный кит, раскинувшийся по пояснице от рёбер до рёбер. Символ, мать его, возрождения. Чонгук нетерпеливо замирает и выглядывает из-под руки на Тэхёна. Старший не может оторвать взгляд от росчерков китового хвоста и намёток поломанных деревьев, скользящих по позвоночнику. Младший чувствует обжигающий взгляд Кима и одёргивает рубашку. С трудом он поворачивается и падает на спину, тут же морщась от неприятной слякоти, стекающий по промежности. Тэхён тупит голову в пол и еле-еле улыбается. Он наконец понимает. — Эй, ты чего? Сильно религиозный? Предубеждения какие-то? Чонгук не может понять тэхёнов ступор, но он его сильно смущает. До Тэхёна доходит, что Мин Юнги, друг Пак Чимина и Ким Намджуна, давеча со всей страстью рассказывал о своём юном клиенте и в его глазах играли искры восхищения и необузданной влюблённости, которые он сам старался от себя скрыть. Иронично, в тот вечер Тэхён позавидовал им. Иронично. «Если занято, можно подчиниться». Тэхён горько улыбается и дарит очумевшему Чонгуку яркую улыбку. Приблизившись, он шепчет: — Спасибо. Ким Тэхён сделал невозможное, он утопил рыбу в воде голыми руками, — говорит о себе в третьем лице старший, и они смотрят друг другу в глаза, а Чонгук пробует взять его за запястье, но Тэхён отводит руку в сторону.— Я рад, что ты нашёл его. За спиной Тэхёна хлопает дверь. Чонгук сидит на кровати и понимает. Понимает, как для Тэхёна была важна цель, а не процесс. Как Тэхён раскрыл перед ним его же сущность, и, доказав, ушёл, не увидя признания и добровольно даря Чонгука своему прямому противнику. Тэхён.