Ночь приходит в Тедас

AU, Тамлен/ж! Махариэль, оба поражены скверной. Тамлен всегда любил глаза Махариэль. Ярко-синие, как вода в озере, как небо в летний полдень, как сумерки по осени. И ее черные пушистые ресницы, родинку под правой бровью и тонкий шрам на переносице он тоже любил. Долийцу не понравилось, когда лицо Лины, словно вуалью, накрыли валласлин, тонкие, такие родные и милые черты стерлись, скрылись за плавными изгибами татуировки, но со временем Тамлен научился любить и их. Он мог часами повторять прикосновениями контуры валласлин Лины, перебирать ее волосы и смотреть в любимые глаза. Любовь толкала его в глубь развалин, к осколкам прошлого, вслед за призрачным эхом их наследия. Быть не просто охотником и членом клана, а стать героем, чтобы синие глаза Махариэль смотрели только на него. Но Лина не отражалась в зеркале, как и сам Тамлен, из мерцающей затягивающей бездны на эльфа смотрели другие глаза, лился песней другой голос, заглушая испуганный крик леталлан. Тамлен протянул руку, и грядущее острыми драконьими клыками вцепилось в его ладонь. Он упал, и Лина — вслед за ним. Тамлен продолжал любить ее глаза. Пусть они и подернулись белесой пленкой бельма, вокруг них чернотой расползалась скверна, а валласлин вспухли и сочились зеленоватой сукровицей, долиец продолжал гладить ее лицо. Леталлан довольно урчала, улыбалась немного криво из-за выступающих клыков и снимала с головы Тамлена клочья волос, убирала их медленно, маленькими прядками, будто обрывала лепестки у цветка. Даже во тьме они остались вместе. И в песне Архидемона Тамлен слышал эхо голоса Лины.