Ночь приходит в Тедас

Винн/м! Броска. Она намного старше, он слишком Страж, но для Фарена это вовсе не повод. Фарен Броска далеко не красавец. Нос у него широкий и приплюснутый, тяжелый крепкий лоб, косматые брови, борода, вьющаяся тугими кольцами. Тускло-зеленые глаза слезились от «наземного» света, слишком яркого и резкого. Клейменная щека шелушилась, кожа, нездорово-красная, постоянно трескалась — не иначе, как клеймили не правильно, пустили в рану заразу, которую теперь не вытравить никакими мазями и припарками. Мощная шея, широкие плечи и запястья, а пальцы тонкие и гибкие — чтобы было сподручнее по чужим карманам лазать. Короткие кривые ноги, правую Фарен чуть подволакивал — в детстве сломал лодыжку, лазая по заброшенным шахтам. В улыбке, кривой из-за рассеченной когда-то губы, не хватало нескольких зубов, на левой руке вместо указательного и безымянного пальцев были лишь обрубки. Подворовывал у Хартии, признался сам Фарен и захохотал, запивая свое покаяние элем. Он мог пить не пьянея и курил жутко вонючий табак, дым от которого ел глаза и оседал кашлем в легких. Но Винн нарочито не замечала его многозначительных взглядов, пропускала мимо ушей шутки, некоторые откровенно срамные, и вежливо, но твердо отказывалась от предложений «хряпнуть первачка» отнюдь не поэтому. Все-таки она была почти на двадцать лет старше Фарена и годилась ему в матери. Винн — маг, почти одержимая, а он — Серый Страж со скверной в крови. Женщина пыталась объяснить это Фарену, однако он, как и все гномы, отличался исключительной твердолобостью, ослиным упрямством и цепкостью матерого волкодава. Слушал он внимательно, да только услышал ли? Броска сплюнул в костер сквозь щель между передними зубами, рассеянно почесал воспаленное клеймо. Блеклая зелень его глаз отражала огонь. — И что, по-твоему, это помеха? — когда он говорил, в груди у гнома клокотало. В недавней стычке с порождениями удар булавы генлока сломал Фарену пару ребер. — Ты ба… женщина в самом соку, а я мужик. В койке вообще значения не имеет, кому сколько лет. Главное, чтобы стояло крепко. — Я так не думаю, — магесса устало вздохнула и посмотрела на Броска сверху вниз, чопорно хмуря тонкие нити бровей, точь-в-точь как строгий преподаватель на нерадивого ученика. — Для тебя, как для Серого Стража, первостепенен долг. Мор, Архидемон… — Ну, будь у Архидемона такая задница, как у тебя, я бы еще подумал, — Фарен рассмеялся так, что мабари отозвался на его веселье лаем с другого конца лагеря. — Но, слава Камню, она у него костлявая, да и хвостатая притом. — Это не смешно!.. — возразила чародейка. Фарен ведь был при Остагаре, видел, на что способны порождения тьмы, а когда придет Архидемон, все станет только хуже. Но гном только отмахнулся от ее недовольства: — Я же подземник, салрока, да еще и пыльник в придачу. У нас дома было слышно, как скребутся гарлоки, там внизу, под самыми трущобами, но сестре говорил, что это наги. Знаешь, у моей матери как-то был хахаль, неплохой в сущности парень. Он ходил по Глубинным Тропам, там иногда попадаются вещички, за которые торговцы неплохо платят… так сгинул там. От него даже костей не осталось. Что не дожрали моровые падальщики, растащили глубинные охотники. — Это еще одна причина покончить с Мором, — Винн представила себе ребенка с клеймом на щеке, скорчившегося на лежанке в углу захламленной каморки. Как он дрожит от холода и страха. Как за обшарпанными стенами скоблятся тени. В груди магессы задавило от сочувствия, и она положила руку на плечо Фарена. — Отомстить, не позволить погибать другим. — Мора тогда не было, Винн, но все так же подыхали, и вот этого дерьма, — Броска хлопнул себя ладонью по клейменной щеке, — было навалом. Говоришь, старше меня… ты же была в Пыльном городе. Да там год за пять идет! Так что я… старше тебя лет на пятьдесят. Так что это ты мне в дочки годишься, салрока. Давай, — Фарен сжал ее ладонь своей увечной рукой, — давай, я побуду твоим папочкой. — Создатель милосердный, да как ты… что же ты такое говоришь?! Я… я иду спать. Доброй ночи.- Винн освободила свои пальцы от гномьего прикосновения и повернулась, чтобы уйти. Но не сдержала улыбки, когда в спину ей полетело озорное: — Тогда, может, папочке стоит тебя уложить?