Ночь приходит в Тедас

Тароне/Идунна. Фемслеш, демоны, магия крови. Тароне плашмя надавила кинжалом на запястье Идунны. Зазубренное медное лезвие позеленело от времени, по рукояти вилась ониксовая змея, и Тароне поглаживала ее подушечкой большого пальца по маленькой выточенной головке, будто живую. Идунна ждала боли, которая так и не пришла — от прикосновения клинка кожа просто разошлась в стороны, и кровь потекла по белой руке, ярко-красная, как клубничный сироп. Ранка закурилась, задымилась зловеще-багровым. Холодные липкие пальцы Тароне расцвечивали алебастровые щеки Идунны алыми мазками, спустились к шее, запорхали вдоль ключиц. Прикосновения оставляли на коже пылающие следы, жгли плоть до самых костей. Малефикар спустила платье с плеч Идунны, и оно, шурша шелком, упало к ее ногам. — Прелестнейшая вещица, — матово-белые губы магессы улыбались, за серым ледком ее взгляда трепетал малиновый огонек. — Мадам Лусина знает, как нужно упаковывать товар. Ведьма выписывала какие-то знаки, похожие на пауков, вокруг клюквинок сосков, размазала кровь по мягкому животу и просунула лезвие меж нагих бедер Идунны. Кинжал клюнул ее в нижние губы, обжигая медным холодком. Девушка думала, что боли не будет, но она ударила резко, от лона и до самого горла, выступила слезами, родилась криком в горле. По ногам Диковинки сочилось что-то горячее, и Тароне собирала это пальцами и погружала обратно в нутро бордельной розы. — Крови нужно немного, — успокоила Идунну малефикар. — Никто ни о чем не догадается. Ни твои «подружки», ни олухи-храмовники, которые сами — сами! — придут к тебе. Тароне дребезжаще захихикала, и губы Идунны дрогнули, растягиваясь, обнажили зубы. Магесса протянула ей кинжал рукоятью вперед. В прыгающем свете свечи змея кольцами перекатывалась по эфесу, лезвие было бурым от крови. — Возьми его, — приказала Тароне, и рука Диковинки сама потянулась к клинку. Пальцы сомкнулись вокруг змеи, которая вдруг зашевелилась под ее ладонью. — А теперь режь. Идунна хотела спросить — зачем же? Ведь крови не нужно много, она сама так сказала! — но вместо этого принялась ввинчивать лезвие в собственную ладонь, рассекая кожу, разбрызгивая кровь. Боль пришла, но тут же растаяла в бордовом мареве, охватившим девичью руку. Сквозь это сияние Диковинка в собственной ране разглядела лик, уродливый и прекрасный одновременно. И с криком отшвырнула кинжал, поняв, что это ее собственное лицо. — Видела? Ты видела? — жарко зашептала Тароне, сжимая окровавленную ладонь Идунны. — Ты видела, кем ты должна быть? Кем мы должны быть?! Храмовники заставляют нас прятаться, садят на цепь, как собак, а ведь это мы, мы должны править ими, править всеми?! Хочешь жить так? Хочешь? Или предпочтешь остаться шлюхой, раздвигающей ноги за пару серебряников? — Я стою куда дороже, — одними губами промолвила Идунна, и отступница остервенело закивала, дико округлив блеклые глаза. Ее брови поднимались, опускались, стекали к переносице, трепетали крылья носа, нервно дрожала нижняя губа. — Будешь стоить, будешь, — трясущимися руками она гладила руны на нагом теле Идунны, отчего они налились багряным сиянием. Диковинка запрокинула голову, улыбаясь блаженной, шальной улыбкой, раскрыла объятия Тароне и рою демонов, что бились во взгляде отступницы за решеткой белесых ресниц.