Ночь приходит в Тедас

Вивьен/Блэкволл (Том Ренье), мимолетный намек, упоминается Бастьен. Сожаления Блэкволла… Тома Ренье отдавали по-крестьянски затхлым душком, прокисшим пивом, сыростью, гнилой древесиной. Он будто страдал от похмелья — мука в глазах, печать вины на изнуренном лице, нетвердый шаг, рассеянность в движениях. Неприятное вяжущее чувство тянуло в груди, свербело и ворочалось всякий раз, когда Вивьен смотрела на понурого Тома, согбенного под тяжестью меча и вины. Он был пьян от собственной лжи, а теперь трезвел, горько и тягостно. Образ Стража Блэкволла, сияющий благородством ярче сильверита, Том сорвал с себя сам, содрал безжалостно, с кровью и мясом, и нагой плоти было больно от косых взглядов, шепотков, всеобщего разочарования и презрения. Бедный, бедный Том, меланхолично вздыхала мадам де Фер прежде, чем вернуться к письмам и остывающему ужину. Сер Ренье напоминал чародейке пса, промахнувшегося во время охоты — даже самые свирепые волкодавы заискивающе ловят взгляд и поджимают хвосты, провинившись. Вивьен жалела Томаса, словно нищего, простирающего язвенные руки за подаянием, но Том Ренье жаждал не мелкой монеты, а прощения, понимая, сочувствия, на что магесса была куда скупее, чем на медяки. При дворе в Вал Руайо невольно учишься быть… несколько осмотрительнее и экономнее в своих переживаниях. Чернильная капля, сорвавшаяся с острия пера, разбилась о желтоватый пергамент рядом с тисненной на нем именной монограммой мадам де Фер. Похожая на черного таракана, клякса дробила дрожащий огонек свечи не засохшими чернилами, и Вивьен вместо того, чтобы взять чистый лист для поздравительного письма маркизе Тремен, вытягивала кончиком пера «тараканьи» усы, завивала их щегольски, а к каждой лапке пририсовывала туфлю с острым тонким каблучком, столь модным в этом сезоне. За окном стих привычный гомон, с приходом сумерек все разбрелись, кто в казарму, кто в таверну, однако меж опущенных портьер клином вбивалась череда глухих ударов. Кто-то продолжал тренироваться, несмотря на поздний час, рубился с деревянным манекеном яростно, будто с живым венатори. И Вивьен знала, кого увидит на площадке, взмокшего и запыхавшегося, если чуть отогнуть бархатный край занавесей. Знала… и все равно отложила перо и поднялась, так и не притронувшись к жаркому. Том рубился с чучелом в одиночестве. Голый по пояс, он потрошил манекен, стройное лезвие секло мешковину, удары поднимали тучи пыли и опилок, ветер доносил до слуха чародейки сдавленный рык Ренье. Он бился с такой яростью… кого он видит перед собой? Сера Шапюи, подбившего Тома на убийство семейства Кайе? Или самого себя? Не Серого Стража, а убийцу, предателя и изменника? Густая черная поросль кудрявилась у него на груди и по животу, спускалась ниже, за пояс бриджей, плечи и руки бугрились напряженными мышцами. Томас был по-дикарски, по-варварски хорош, грубоват, но притягателен, точно посаженный на цепь медведь. Рука так и тянется погладить, но все же опасливо отдергиваешь пальцы, несмотря на оковы. Теперь уж зверь присмирел, захирел под гнетом вины, и обаяния у него изрядно поубавилось. Право же, моветон выставлять напоказ свои переживания, в Вал Руайо подобную чувствительность осмеяли бы. Томас не единственный человек в мире, кому есть, о чем жалеть. Шоколадно-смуглая рука прижалась к плоскому животу, сжалась в кулак, уголки рта дрогнули. Сожаления Вивьен пахли пижмой и шалфеем, вязали язык горечью настоя из лавровой коры*. Тогда она слегла почти на неделю, но о том никто не узнал, даже дорогой Бастьен. Появление незаконнорожденного ребенка не упрочило бы положение Вивьен и бросило бы тень на Бастьена, а церковь несомненно отобрала бы дитя — слишком велик риск, что он унаследовал дар от матери. Магесса знала, что так будет лучше, правильнее…, но отнюдь не значит, что она не сожалела вовсе. Мадам де Фер скорбела в сердце, а Том Ренье — у всех на виду. Крайне глупо, цветик мой, покачала головой Вивьен, отходя от портьеры. И вызывающе роскошно — позволить себе вот так же, не таясь, оплакивать прошлое магесса не могла. Хотя иногда очень хотелось.