Ночь приходит в Тедас

Морриган, Киран, мимо пробегал Коул, упоминается Морриган/м! Сурана. Ведьма тоскует по Стражу и лжет сыну об его отце. Киран смотрел на нее глазами Алима, чайно-карими, с играющими в них золотистыми бликами. Улыбался по-детски застенчиво, но так знакомо морщил нос, по-птичьи наклонив голову на бок. Морриган гладила локоны сына и вспоминала, как так же запускала пальцы в волосы его отца, только у Алима они кололи ладонь терновником, сердито топорщились, а у Кирана были покорные и мягкие. У Стража уши были по-звериному острые и чуткие, кричащие об его принадлежности к эльфийской расе. Чуть вытянутые уши Кирана не кричали, но намекали, так же, как и серебряный грифон у него на груди. Алим Сурана смотрел на Морриган с лица их сына и голосом Кирана спрашивал: а кто мой отец? Кем он был? Он вернется? Магесса его наивным вопросам только улыбалась и отвечала, не Стражу, а своему сыну: — Он умер еще до твоего рождения, — ложь легко стекала с ее языка, и Морриган прижигала ее поцелуем. Чем старше становился Киран, тем больше хотелось ему знать об отце… которого, быть может, действительно больше нет в живых. — Он был… достойным человеком. — Человеком? — мальчик нахмурился до такой знакомой складки на лбу, которую ведьма разгладила прикосновением. — В нем пела древняя кровь, что кипела от лириума. Ему снились кошмары? Так же, как мне? — Иногда, — тому причиной была скверна, но Кирану это знать не нужно, еще рано. Опасно быть ему ребенком ведьмы из земель Коркари и Серого Стража, да еще и мага. Пока пусть будет так. Неведение — благо, и для друзей, и для врагов, но Морриган оно пугало. Молчало кольцо, был глух и нем элувиан. Неужто чар ее оказалось недостаточно? Или Алим снял кольцо? Выбросил ненужную безделицу, решив позабыть о Морриган и сыне, который сыном ему так и не стал? Ведьма смотрела на Кирана, играющего драгоценностями из ее шкатулки. Мальчик раскладывал их на столе, любовался блеском самоцветов и золота, как причудливо играет свет на украшениях. У Морриган было немало драгоценностей искусной работы, но больше всего сына забавляли брошь в серебряной оправе, простой медальон и золотой шнур ожерелья — те самые, что матери его дарил отец. — Прекрасный подарок. Спасибо, — прошелестел ветер за спиной магессы, — он улыбается, болотной рысью щурясь на солнце, смотрят долийцы, смотрит Алистер, смотрит Лелиана. Недовольны, осуждают, осуждают, но ей все равно. Прикалывает брошь, пусть она не подходи к наряду, Винн ворчит, старуха постоянно ворчит… Морриган не обернулась и не ответила. Диковинный питомец Инквизитора из Тени сидел на баллюстраде, нахохлившийся и встрепанный, словно ворона, тараща белесые глаза на Кирана. Мальчик, играя, нацепил тонкую цепочку на шею, подтянул ее к самому лицу так, что медальон болтался на самом кончике носа. Киран смотрел на себя в ручное зеркальце, чью оборотную сцену украшали резвящийся олень и воробушки, хихикал своим шалостям. Его отец тоже любил посмеяться, улыбка часто гостила на его остром эльфийском лице. — Ты так мила, когда сердита. Тогда нам стоит друг друга лентами связать и украшать цветами — настолько сильно оба мы милы. Приятно греет, щекочет и тут же бьет остро, сильно, как молния. Все это глупо, без смысла, нельзя, — Коул мелко затряс головой. Он сидел в тени, невидимый для Кирана, пускающего зеркальцем по стенам солнечных зайчиков. — Слюнявый шумный пес гоняется за бликами… у элувиана с лаем бросился к ней и радостно лижет руки. Отвратительный мешок шерсти… разумеется, без него никак. — Я нахожу твое вторжение бесцеремонным, — процедила Морриган, скрестив руки на груди. Кирану полюбилась эта невоспитанная косматая зверюга, мабари, которого подобрал Алим. Раздобревший обленившийся Лехо похрапывал у ног Кирана, даже не ощутив присутствия чужого. — И лучше бы тебе уйти. Пока Киран не услышал его болтовню. — Просит, смотрит умоляюще. Возьми меня с собой. Нет! Пусть останется, лучше для него, для нее, для нас. Глупец, не знает, о чем просит, а ведьма знала. Знала, но все равно позволила ему пойти с ней, не смогла удержаться, не смогла оставить. Идем, любовь моя… — Хватит! — взгляд магессы сверкнул янтарем в смоляной оправе ресниц. — С меня довольно твоих разговоров. Оставь меня. — Но я хочу помочь, — несуразная шляпа делала его похожим на гриб, бледную поганку. Коул спрыгнул рядом с Морриган, не замечая раздражения, исказившего ее черты. — Внутри болит, саднит, ноет, от тоски, от одиночества, от неизвестности. Почему он молчит? В тишине боль растет и крепнет… — Я сказала, достаточно! — от болтовни мальчишки у магессы защипало в глазах, сердце подпрыгнуло к горлу, и мана принялась опасно потрескивать на кончиках пальцев. — Вас это не касается! Ни одного из вас! Убирайся! Коул послушно растворился в воздухе, оставив колдунью наедине со своей болью, воспоминаниями, тлеющими в ее сознании. Как это дитя Тени поможет ей? Вернет Алима? Излечит его от Зова? Вздор! От пустых разговоров нет проку, и никогда не было. Морриган кусала дрожащие о ярости губы, не желая признавать, что так болит от разлуки с Алимом. Она — не какая-то кухарка, что будет рыдать в ожидании своего солдата, но ждала, как обычная женщина, ждала преданно и верно. Ждала того, чьи глаза обеспокоенно смотрели на нее с лица Кирана. — Мама? — мальчик подошел к ней, прижимая к груди зеркальце. Лехо, зевая, цокал когтями по каменному полу вслед за Кираном. Морриган обняла из обоих, даже простив мабари заляпанную слюной юбку. Так их застал солдат с всевидящим оком Инквизиции на стальном шлеме. — Леди Морриган, Инквизитор велел передать для вас послание, — изрядно помятый запечатанный конверт лег рядом со шкатулкой ведьмы. На сургучной печати ярился вставший на дыбы грифон.