Ночь приходит в Тедас

Гарлок/крестьянка, упоминаются Стражи и Матушка. Свободная воля и инстинкты делают свое дело, кинк, изнасилование. Человеческая женщина шла одна. Подол красной юбки был подоткнут у нее за пояс, обнажая полноватые ноги почти до колен, широкая рубашка не стесняла грудей, задорно подпрыгивающих при каждом шаге. Всего две… у Матушки их куда больше. Матушка и сама больше, и ей нет смысла покидать гнездо - все, что нужно, сделают дети, а женщина еще и несла на спине корзину. Глаза, затянутые мутной пленкой скверны, зорко следили за ней из зарослей, низкое тяжелое дыхание волновало листву. Гарлок, укрытый сенью куста, усыпанного мелкими бледно-желтыми цветочками, голодно подергивал носом, склизским серым языком облизывал иссохшиеся губы, покрытые багровыми язвами. Женщина прошла совсем близко, не слыша и не замечая порождение тьмы, и гарлока обдало ее запахом. Не таким сладким, как у Матушки, незнакомым, непривычным, но теплым и манящим. Так пахнет свежее мясо, не тронутое скверной. Из груди вырвался глухой, булькающий рык, гарлок потянулся было вслед за женщиной, но тут же отпрянул, втянув голову в плечи, виновато заворчал. Было приказано наблюдать, не нападая, не убивать и не утаскивать вниз. Мимо человеческого гнезда должны были пройти Серые Стражи, и гарлок ждал, притаившись под пологом ветвей. Трижды наступала темнота и трижды приходил свет, но кроме женщины в красной юбке мимо укрытия гарлока никто не проходил. Она не могла быть Стражем, запах Стражей почти родной, не дерет нос, а от женщины все свербело и чесалось, слюна копилась во рту, оскверненная кровь забродила и жаром шибанула в голову. Гарлок чуть привстал, стараясь не упустить человеческую женщину из виду. Ее короткие светло-рыжие волосы были перевязаны тонкими полосками ткани, зовущий человеческий запах уходил вместе с женщиной, эхо аромата таяло, оседало приятным зудом в глубине носа и сушило его глотку почти до боли. Гарлок захрипел, поднимаясь. Женщина уже зашла за деревья и не видела его. Порождение тьмы шагнул вслед за ней на тропинку, но встрепенулся, замотал головой, сипло поскуливая. Нельзя, Матушка сказала, Матушка приказала ждать Стражей. А если они не придут? Нет… не могут не прийти, они ведь нужны Матушке, она ждет… гарлок ощерился, жадно втягивая воздух впалым носом. И ринулся вперед, ломая тонкие ветки, топча латными сапогами с черно-рыжими пятнами скверны красные бусинки ягод, прячущихся в траве. Матушка будет недовольна, мелькнуло в его свободном от песни сознании, когда он на полусогнутых бежал по петляющей меж деревьев тропке по следам женщины. Матушка рассердится… если он не найдет Серых Стражей. Стражи придут, они должны прийти. Река вилась меж зеленых берегов сверкающей ртутной лентой. Корзина стояла на траве, а женщина заходила в воду, взвизгивая и хихикая. Она нагнулась, роняя в реку вещи, и ее юбка задралась, открывая ноги до самых бедер. Тело гарлока зудело под доспехами, судорогой свело живот, он прокусил нижнюю губу, однако не почувствовал боли и ржавого привкуса крови. На подколенных впадинах крестьянки, на задней стороне ляжек кожа была тонкая, почти прозрачная, видны были венки, голубовато-фиолетовые, сквозь молочно-белую пленку кожи алела плоть. У людей она мягкая, эльфы слишком жилистые и тощие, а гномы — жесткие. Были еще кунари, серокожие, рогатые, высокие и сильные, но их гарлок ни разу не пробовал. Сипло выдыхая через нос, порождение крадучись двинулся вперед. Глаза слезились, не привыкшие к яркому острому наземному свету, в глотке саднило, и внизу живота поселилась тупая ноющая боль, как от удара палицей. Давили доспехи, воздух раскаленной сталью тягуче лился в легкие, и все звуки затерялись в ошалелом бое сердца. Он приближался к женщине, беззаботно напевающей что-то, летящие от воды брызги намочили ее рубашку, которая льнула к телу, по-человечески ладному и манящему. Шаги порождения тьмы затерялись в шуме реки и звонком голосе крестьянки, когда она повернулась, потянувшись к корзине за бельем, взгляд женщины напоролся на надсадно хрипящего гарлока. На вмиг побелевшем лице веснушки и родинки проступили явственней, мелодичное пение обернулось пронзительным, точно у крикуна, воплем, и женщина кинулась в сторону, бросив вещи у реки. Гарлок даже не двинулся с места, лишь выбросил вперед руку и схватил ее за плечо. Женщина заверещала громче, потешно задергалась, такая маленькая, слабая по сравнению с порождением тьмы. Ее запах, недавно такой сладкий, прокис от страха, но стало даже лучше, привычнее. Гарлок повалил крестьянку на землю, удерживая ее за шею, склонился над женщиной. Крестьянка отчаянно мотала головой, сучила ногами и силилась оторвать руку порождения тьмы от своего горла, но только обломала ногти и разодрала пальцы о грубую латную перчатку. Кровь щекотнула нюх гарлока и, довольно захрипев, он свободной рукой обхватил запястья женщины и поднес ее кисти к лицу, ткнулся носом во влажные ладони, провел склизким языком, собирая кровь. На миг крестьянка умолкла, но в следующее мгновение уже заскулила. — Нет, нет, нет, не надо, прошу, умоляю, не надо… Ох, Создатель, смилуйся!.. кто-нибудь, на помощь!.. помогите! — она больше не кричала, только бормотала, давясь рыданиями, пока гарлок, довольно ворча, облизывал ее пальцы. Человеческая женщина хороша, даже будучи собой, но скверна бы сделала ее лучше… правильнее. Она родила бы много сильных детей, совсем как Матушка. Матушка!.. гарлок неловко двинул челюстью, крестьянка взвизгнула, и рот порождения обожгло ее кровью. Матушка велела не трогать, Матушка сказала — ждать Стражей, но… гарлок мутным взглядом впился в руки женщины, покрытые кровью, его слюной и гнойно-желтой сукровицей, и облизнулся. Крестьянка смотрела на него огромными от ужаса глазами. — Пожалуйста… — прошелестел ее шепот. — Прошу, не надо, отпусти… помоги мне, Создатель… Чтобы успокоить ее, гарлок принялся заботливо вылизывать ее прокушенную ладонь. Он отпустил шею женщины, спустился осторожным прикосновением на грудь, и от ее мягкости у порождения пьяно зашумело в голове. Он знал, как делать маток, но хотел не этого. Он хотел… хотел… Рубашка легко рвалась, обнажая тело, юбка затрещала и разошлась по швам, и женщина испугано сжалась. Она протяжно выла на одной ноте, пока гарлок обнюхивал ее тело. Плечо, сгиб шеи, ушная раковина, мягкие волосы. Ее сердце колотилось быстро-быстро, замерло и снова пустилось вскачь, когда порождение тьмы сжал ее грудь. Соски, маленькие, твердые, не чета матушкиным, широким и разбухшим от молока и скверны, мягкий живот, мягкие бедра, между которыми розовела нагая плоть, нежная и беззащитная. Отпустив руки женщины, гарлок подхватил ее под колени, с силой развел их в стороны. Недавно притихшая, крестьянка заверещала вновь, ощутив липкое влажное прикосновение его языка. Там она на вкус была даже лучше. Гарлок сыто урчал, стараясь проникнуть в нее глубже, и крики женщины перемежались с надрывними всхлипами и бессвязным бормотанием. От промежности его язык переместился к коленным сгибам, потом поднялся выше, к подрагивающему животу. Гарлок захлебывался собственной слюной, в глазах темнело, а в голове было пусто и тихо, приказ Матушки и Стражи затерялся в томительном жаре, накатывающим волнам, в запахе и вкусе женщины. Женщина… Матушка… ему бы хотелось сделать это с Матушкой, стать Отцом, но Матушка не позволит, нет, Матушка велела ждать Стражей… гортанно зарычав, гарлок с остервенением принялся срывать доспехи. Он был большим, слишком большим для маленькой человеческой самки, но от его слюны у нее между ног было мокро и скользко, потому было легче, но не намного. Крики сорвали крестьянке горло, она зажмурилась, ее лицо исказило ужасом и болью, женщина упиралась ладонями в грудь порождения, вся напряженная и одеревеневшая. Гарлок фыркал и сипел, втискиваясь в ее тело, медленно, медленно, а потом резко, сразу и до упора. Полный муки стон женщины и его довольный рык прозвучали в унисон. Ее хотелось напоить скверной, сделать своей, родной, похожей, исправить, переделать. Женщина лежала под порождением, безвольно раскинув руки, ей на грудь капала вязкая слюна, тело поддавалось, принимая гарлока, в ее остекленевших глазах он видел себя — отмеченного скверной, не выполнившего приказ Матушки, но никогда еще неповиновение не было таким сладким. Без Песни все ощущалось острее, ярче, и Матушка… Матушка… если он свободен от Песни, то может ли быть свободным и от Матушки?.. когда звенящее напряжение сделалось совсем невыносимым, гарлок взвыл, запрокинув голову, и сдавил тонкую шею человеческой самки. Он не услышал тонкого хруста позвонков и судорожного всхлипа, застывшего на побелевших губах. Матушка будет очень-очень недовольна.