Выбирай

Rhodes & Birdy — Let It All Go Всю ночь я не могла заснуть, Потому что никак не разберусь в своих чувствах. Я ждала тебя, Просто чтобы сказать пару искренних слов. На улице светает, и я думаю, ты понимаешь, Наступило утро, и мне пора идти.

— Разве тебе можно приходить в мою комнату? — ехидно замечает Гейл, глядя, как я прикрываю за собой дверь. Бросаю на него гневный взгляд и молча прохожу к небольшому диванчику, обтянутому белой кожей. Забираюсь на него с ногами и сгребаю в охапку пару небольших мягких подушек. — Пит знает, что ты пошла ко мне? — Гейл опускается на пол напротив меня и садится, скрещивая ноги. — Заткнись, Гейл, — шиплю я в уголок подушки. — Ты слишком много шутишь для человека, которому через пару дней предстоит Бойня. — Предлагаешь зарыться в одеяло и плакать? — криво улыбается он. Вероятно, на его месте я бы так и поступила. Хотя к чему лукавить, последнюю неделю я часто тихонько давилась слезами, уткнувшись в подушку, а в последние ночи собирала языком соленые капли с уголков губ, наблюдая за спящим Питом. Тихонько встряхиваю головой, отгоняя от себя его образ. Наслаждаясь обществом Пита, я напрочь забыла о Гейле, о чем мне любезно напомнил Хеймитч. Ментор по-прежнему не испытывает к моему другу ни капли привязанности, но так он скорее заботится обо мне, ведь я почти намеренно избегаю любой возможности остаться с Гейлом наедине. Но таким поведением ни себе, ни ему услугу не оказываю. Я либо слишком уверена в силах моего охотника, либо слишком боюсь его потерять. Каждая мысль в моей голове — преступление. Я верю в Гейла и в то, что он может вернуться. Но эта вера убивает все шансы Пита. Я прекрасно знаю своего бывшего напарника, знаю насколько он умен и хитер, насколько силен. Пит может победить, если действительно захочет. Но тогда я потеряю своего лучшего друга. Каждая секунда погружения в мысли — острый нож меж ребер, в центр сердца. Безумие подступается к моему разуму, путая мысли. Я не могу обещать себе не сойти с ума, через несколько дней это неизбежно. Нельзя выбирать между родным и любимым. Нельзя потерять одного и радоваться жизни другого. Лучше самой ринуться в гущу боя на арене, лучше пару ягод морника в рот, и слегка придавить зубами, чтобы под конец узнать, какова смерть на вкус. — От Игр никуда не деться, — пожимает плечами Гейл. — Я сам на них вызвался. — Идиот, — злобно бросаю я. — Разве не ты поступила так же год назад? — Это другое. У меня не было другого выбора. — Как и у меня, — тихо произносит Гейл. — Я не мог допустить, чтобы ты проходила через это дважды. Мне хочется завыть и как следует промочить слезами подушку, зажатую в руках. Я держусь изо всех сил, чтобы не слететь с дивана и не залепить Гейлу мощную оплеуху. Своей заботой и желанием спасти он поставил меня в куда более страшное положение. Но сейчас я пришла к нему не ради того, чтобы поднять муть со дна и переворошить то, что уже никак не изменить. До старта Игр осталось всего два дня, и в них не должно быть места злости и обидам, ведь как бы я ни верила в Гейла, для него они могут стать одними из последних. — Что вы сделали на показе? — я резко сменяю тему и все-таки решаюсь встретиться взглядами с другом больше, чем на пару секунд. — Хеймитч был слишком зол, чтобы выяснять это… Гейл приподнимает брови, явно удивляясь, что я решила замять болезненную для меня тему. Но через мгновение его лицо становится хмурым и задумчивым. — Честно говоря, — прочистив горло, начинает Гейл, — я так и не понял решения распорядителей. Ты говорила, что в прошлом году тебе поставили одиннадцать? — Верно, — киваю я. — Хеймитч сказал, что их зацепила моя дерзость. Но что тогда должны были сделать вы? — В том все и дело, — вздыхает Гейл. — Я пострелял из арбалета и сделал пару ловушек. Да они толком на меня и не смотрели, почти все были уже в стельку пьяные. Мне становится нестерпимо душно, а сердце словно растекается по грудной клетке, как подтаявшее желе. Я тереблю пальцами края подушки и, кажется, мягкая ткань вот-вот поддастся моему волнению, разорвавшись по шву. — А Пит? — осторожно спрашиваю я. — Не знаю, — задумчиво качает головой Гейл. — Мы не обсуждали с ним, что будем делать. Я устремляю взгляд в окно. Солнце уже давно сбежало за горизонт, оставляя Капитолий остывать под покровом вечернего неба. Время предательски несется все быстрее, стремясь вырвать у меня то, что дорого. Кажется, в голове так и тикает призрачный таймер, разнося тревожный сигнал по нервам. — Я справлюсь, Китнисс, — тихо говорит Гейл, а потом усмехается, но с какой-то обреченной грустью. — Ни за что не уступлю этим головорезам… Поддавшись порыву, я сползаю на пол и придвигаюсь к Гейлу. Он едва дышит, когда мои руки обвивают его шею, и я прижимаюсь к нему максимально близко. Жадно втягиваю такой родной запах, а потом шумно выдыхаю, когда он крепко обнимает меня в ответ, зарываясь носом в мои волосы. — Кискисс, — шепчет Гейл. Наконец, решаюсь признаться себе, как сильно мне этого не хватало. Прямо сейчас я всем сердцем мечтаю, чтобы сладковатый запах ароматизатора, распыляемого безгласыми в наших комнатах, сменился запахами травы и земли, еловых иголок и чуть задохшейся тушки зайца в охотничьей сумке. Я открою глаза и увижу луговину, услышу пение соек и смех Гейла. Вот-вот он отвесит новую опасную шутку про Капитолий, а потом достанет из кармана свежую булку, купленную за белку у пекаря, и мы съедим ее с козьим сыром и собранными ягодами. Но распахнув глаза, я вижу свою старую кровать, в которую каждую ночь, проведенную в Капитолии во время Тура победителей, пускала Пита. Весьма иронично, что сейчас в этой кровати спит Гейл. Какие-то шесть месяцев назад я больше всего на свете боялась, что мой друг узнает об этом. Но сейчас отчего-то боюсь сильнее, ведь все стало куда серьезней тесных объятий и успокаивающего шепота по ночам. Стыд ядовито щиплет горло и подталкивает слезы к глазам. Я неловко отстраняюсь и отодвигаюсь на безопасное расстояние. — Завтра у трибутов свободный день, — сообщаю я. — Выспись как следует. На арене сон зачастую — роскошь. Поднявшись на ноги, я иду к двери и уже хватаюсь за холодную позолоченную ручку, когда Гейл окликает меня: — Знаешь, Кискисс, — грустно усмехается он, — только попав сюда, я понял, что совсем не знаю тебя. Здесь ты совсем другая… — Почему? — хрипло спрашиваю я, поежившись от нервного озноба. — Толком и сам не могу сказать, но что-то в тебе переменилось, как только мы сошли с проклятого поезда. Раньше, еще в Двенадцатом, я всегда чувствовал, даже знал, что ты моя, хоть мы никогда и не говорили об этом… — Гейл, — выдыхаю я, надеясь, что нот предостережения в моем голосе достаточно, чтобы он не продолжал. — Но после того поцелуя… Да и наблюдая за вами каждый день, я понял, что тут ты принадлежишь ему. Словно только то, что мы находимся в Капитолии, заставляет тебя думать, что он нужен тебе больше. Я едва не задыхаюсь от переполняющих меня эмоций: гнев душит за горло, обида горячими слезами стремится сорваться с уголков глаз. Я вонзаю ногти в ладони и смотрю на Гейла с каким-то озлобленным вызовом. — Вы нужны мне оба! — сбрасываю слова с губ, словно ругательство. Гейл поднимается с пола и встает, засунув руки в карманы, так болезненно знакомо, что мне хочется порвать зубами прикушенную губу. Несмотря на всю злость и обиду, я не готова его потерять. И никогда не буду готова. — Так не бывает, Китнисс, — покачивает Гейл головой. — Один все же нужен больше. Тебе просто остается выбрать, без кого из нас двоих ты не сможешь выжить. Меня передергивает от его слов. Ноги приросли к полу, хоть я и хочу сбежать от этого глупого разговора. «— Я устала думать, потому что мне страшно… Но знаю наверняка, что без тебя я не выживу.» Слова, сказанные мною Питу этим утром, призрачно звенят в ушах. Если несколько часов назад они звучали легко, как искренняя правда, то сейчас лишь от воспоминания о них веет предательством, отчего в животе что-то больно скручивается. Значат ли мои слова то, что я уже выбрала? Мне слишком страшно об этом думать… Я безмерно глубоко погрязла во лжи и страхе, но обнажить правду — значит вспороть сотни ран своими же руками. Ни Пит, ни Гейл этого не заслуживают. Я и так решила врать до последнего, ведь кровоточащие раны на сердце ни одному из них на арене уж точно не помогут. Чего доброго, вцепятся друг другу в глотки, а я не хочу доставлять президенту и всем капитолийцам удовольствия насладиться таким зрелищем. Уж стоит ли упоминать, что меня саму оно убьет? — Зачем? — бесцветным голосом спрашиваю я. — Так ты сможешь вернуть кого-то из нас. Он произносит это настолько твердо и уверенно, что я не удерживаюсь и испускаю нервный смешок. — Ошибаешься, — с полубезумной улыбкой на губах возражаю я. — Мой выбор ни одному из вас не поможет. Хеймитч прав, у каждого трибута хватает стимулов для того, чтобы желать вернуться домой: любимые дети, жена или муж, брат или сестра, парень или девушка, да даже больная бабушка — нет никакой разницы. Твой самый главный соперник — не Пит, который хочет быть со мной, а для него — не ты, желающий того же. Ваш главный враг — инстинкт выживания, которым награжден с рождения каждый. А решить исход может любая случайность или прихоть распорядителя. Вам обоим поставили по двенадцать баллов, а это значит только одно — президент Сноу не слишком хочет видеть вас в живых. Грудь тяжело поднимается и опускается, я жадно вдыхаю воздух после длинной тирады. Жду, что Гейл будет мне возражать, но он лишь растягивает губы в кривой ухмылке. Он пытается скрыть свои эмоции, но я слишком хорошо его знаю. Несмотря на всю браваду, мой друг не лишен присущего всем страха. Хоть Гейл и вызвался добровольцем, это вовсе не значит, что он не боится смерти. Никто в здравом уме не хочет умирать. — Игры — не то, чем кажутся с другой стороны экрана, верно? — тихо спрашивает Гейл. — Да, — говорю я, открывая дверь. — Они в сотню раз страшнее.