Выбирай

Sohn – Carry Me Home Не сдавайся и освободи нас, Верни нас домой. Я всё отдам, чтобы найти тебя, Верни себя домой.

Светильники тихонько покачиваются на подвеске из хрустальных шариков, игриво разбрасывающих блики на стены комнаты. Тяжелые шторы борются с усилившимся ветром, стремящимся холодным воздухом прорваться в теплое помещение. Я зябко ёжусь и на мысках бегу к окну, чтобы плотно прикрыть створку. Хочу скорее забраться под одеяло, но, упершись коленями в край матраса, я медлю – стыдно залезать в постель с запахом Гейла, въевшимся в кожу, но на душ у меня нет никаких сил. Не хочу отмываться от прикосновений своего друга, словно от заразы. Решительно щелкнув по выключателю, юркаю под одеяло и замираю на краю постели, с каким-то невесомым трепетом в груди наблюдая, как размеренно поднимается и опускается сильная грудь. Я вслушиваюсь в каждый вздох, который мне дороже любой самой нежной мелодии и даже первых песен птиц весной в просыпающемся лесу. Три. Три. Три. Зажмуриваюсь, пытаясь выбросить эту цифру из головы, которая завтра неминуемо изменится и станет еще страшнее. Всего три ночи, чтобы запомнить звук его дыхания, черты лица наощупь и каждый изгиб тела; чтобы полной грудью вдохнуть его запах и навсегда запереть в своих легких. Я осторожно придвигаюсь, стараясь не потревожить такой необходимый в эти последние дни сон. Но Пит лишь дремал, поэтому, когда моя голова едва опускается на его плечо, а ладонь ложится на теплый живот, он слегка отстраняется, чтобы заключить меня в тесные объятия. — Думала, ты спишь, — шепчу я. Пит тихонько усмехается и покачивает головой: — Без тебя я не усну. Я прижимаюсь улыбкой к его плечу, вспоминая нашу первую ночь в поезде по пути на Бойню и слова, которыми я позвала Пита к себе. Он почти невесомо целует меня в волосы, грея мою макушку дыханием: — Поговорила с ним? — Угу, — ворчу я. Пит не настаивает, чтобы я рассказала, да и мне совсем не хочется посвящать его в подробности нашего с Гейлом маленького спора. Так ему будет спокойнее. Пит не просит меня выбирать и не знает, что я почему-то должна это сделать. — Похоже, мы с Гейлом не можем нормально разговаривать нигде, кроме как в лесу и в Котле, — зачем-то говорю я. — Нет, — возражает Пит. — Просто вы не можете быть до конца откровенными друг с другом… И это раздражает вас обоих. Возможно, Пит прав. Нет, он, безусловно, прав. Отчасти я злюсь на Гейла за то, что не могу честно признаться ему в том, что происходит между мной и Питом. Я скрываю от него правду не только из-за боязни сделать Гейлу больно, но и из-за эгоистичного желания удержать его. Нет сомнений в том, что он даже смотреть на меня не захочет, когда все узнает. А Гейл… Однажды он уже признался мне в любви, на что получил слишком расплывчатый ответ. Вряд ли он повторит эти слова теперь, но это не значит, что не хочет. Просто теперь Гейл знает наверняка, что мой ответ ему не понравится. Я глубоко вздыхаю и резко сажусь, сбрасывая с себя одеяло. По рукам бегут мурашки от внезапно обнявшего меня прохладного воздуха. Простыни громко шуршат в тишине, когда Пит садится следом, прислонившись спиной к изголовью кровати. Я молчу, давая понять, что тема закрыта, потому что сегодня вечером больше всего меня интересует совсем другая. — Почему вам поставили по двенадцать баллов? — с неожиданной строгостью спрашиваю я, почти не сомневаясь в том, что причина решения распорядителей именно в поступке Пита. — Что ты сделал? — Ничего. — Что? — тихо переспрашиваю я, поворачиваясь к Питу. Меньше всего я ожидала услышать такой ответ, хотя готова была к чему угодно: к рисунку мертвого Сноу на холодном полу или гербу Капитолия, как мишени для метания копья, но… Глаза Пита поблескивают в темноте искренностью и смятением. Он шумно выдыхает и подтягивает колени к груди. — Мне показалось это хорошей идеей, несмотря на слова Хеймитча, — Пит пожимает плечами. Он прячется от моего взгляда в задумчивости, обращенной куда-то в сторону окна. — Ноль они ни за что бы не поставили, понимаешь? Это изрядно попортило бы ажиотаж. — Ну теперь-то ажиотаж обеспечен, — язвлю я. — Эта Бойня – самый настоящий спектакль, — спокойно продолжает Пит. — Я наблюдал это каждый день на тренировках. Им все равно, даже больше, чем раньше. Думал, они просто хотят перебить всех, не глядя. Нет победителя – значит Капитолий никому не переиграть. Это как противодействие тому, что в прошлом году позволили выжить двоим. Семьдесят пять игр – семьдесят пять победителей, ни больше, ни меньше, иначе система уже пошатнулась. Смотрю на Пита с удивлением и каким-то испуганным восторгом. А я-то считала себя самой смышленой в нашей… паре. Он не просто слепо идет по дорожке, стелящейся так, как хочет Капитолий. Пит ищет изъяны и подвохи, не желая падать в заранее вырытую яму. — Это была мелочь, но мне хотелось проверить, да и показать им, что не каждый покорно дергается на их ниточках, и что я… — Не пешка в их играх, — заканчиваю за него. Он поворачивается ко мне, и на его губах появляется отчаянно грустная улыбка, которую хочется скорее стереть поцелуем. Отчего-то я уверена, что губы Пита сейчас холодные, как прохладная вода из ручья, ведь такой и должна быть на ощупь грусть? — Ты помнишь. — И никогда не забуду, — я тяну к нему руку, и Пит ловит мою ладонь, переплетая наши пальцы, только этого движения мне нестерпимо мало. — Кажется, я все испортил, — усмехается он, но без капли веселья в голосе. — Лучше бы я нарисовал тебя, морфлингисты даже оставили немного краски… Восьми баллов было бы достаточно. Я придвигаюсь к нему и укрываю нас обоих одеялом, словно желая спрятаться вместе с Питом ото всего мира. — Дюжина – это твой ноль, — шепчу я. Распорядители так его наказали — быстрой смертью. Но Гейл попался в ту же упряжку далеко не из-за выходки Пита, это целиком и полностью моя заслуга. Сноу стреляет по обеим мишеням, чтобы уж наверняка. Теперь во мне куда меньше веры в то, что нам с Хеймитчем удастся вытащить с арены хоть кого-то из моих мальчиков, распорядители постараются угодить президенту – вряд ли кому-то охота лезть в петлю вслед за Сенекой. — Наверное, Хеймитч прав, — начинает Пит, но я обрываю его, прижавшись к мягким губам в соленом от моих слез поцелуе. Не желаю слышать насчет чего прав Хеймитч. Три. Три. Три. Не хочу, чтобы глупое солнце восходило и не хочу, чтобы садилось. Не хочу отпускать. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Я обрываю короткие поцелуи всхлипами и резкими вдохами. Пит касается губами моих щек, висков и лба, но я не в силах успокоиться. Он укладывает меня себе на колени и прижимает к груди так крепко, что нам обоим трудно дышать, но так надо, так легче. Пит ничего не говорит, позволяя мне выплакать ничтожную часть моих страхов и отчаяния, и я даже боюсь думать о том, что в следующий раз вместо его груди придется утыкаться в подушку, что тонкие пальцы не будут взволнованно играться с прядями моих волос. — Пит? — дрогнувшим голосом зову я. — Мм? — Ты побудешь со мной? — я заранее знаю ответ, но спрашиваю лишь ради того, чтобы его получить. — Всегда, — тихо отзывается Пит. В следующий раз мой вопрос растворится в тишине, но у меня есть три ночи, чтобы слышать ответы.