Выбирай

Ruelle – War of Hearts Я не могу помочь, но я люблю тебя, Даже несмотря на то, что пытаюсь не любить. Я не могу помочь, но я хочу тебя, Я знаю, что умру без тебя.

Сладкое и кислое, соленое и приторное, изысканное и более простое: гостиная задушена ароматами еды. Стеклянная поверхность низкого стола скрыта под широкими блюдами, вазами с десертами и фруктами, и графинами с напитками. Безгласые изредка боязливо нарушают наш относительный покой, пополняя опустевшую посуду или меняя грязные приборы и бокалы. — Вот в чем она – сила Капитолия, — ухмыляется Гейл, отправляя в рот пшеничную гренку со сливочным сыром и сёмгой. — Ради такой жратвы кого угодно бросишь на арену. Я неуютно ёжусь от этих слов, опуская взгляд на свою чашку. Мякиш пушистого белого хлеба, зажатый между большим и указательным пальцами, почти полностью пропитался густой коричневой жидкостью, чуть обжигая кожу. Я снова смотрю на Гейла и с какой-то яростной брезгливостью бросаю хлеб в какао. — Человечность за еду? — с вызовом спрашиваю я. — На том дерьме, которым мы питаемся в Двенадцатом, эти уроды и недели не протянули бы. Жаль, мои никогда не попробуют такой еды… — Если победишь, твоя семья будет питаться лучше, — с какой-то отстраненностью в голосе произносит Пит. В животе сворачивается тугой узел, а грудь затапливает неприятный жар, словно я разлила там свое какао. Кажется, провести весь свободный день втроем было не лучшей идеей, хотя другого выбора ни у кого из нас особо-то и не было. Хеймитч, язвительно хихикая, удалился опустошать алкогольные запасы какого-то старого друга, к чьему имени я потеряла интерес после слов «выпить напоследок». Эффи наверняка готовит карточки к завтрашнему интервью: утром она устала добиваться от кого-либо из нас идей для короткой речи, которая может задеть сердца зрителей. Почти раздраженный стук ее каблуков по мраморному полу буквально кричал о том, что она решила все взять в свои руки. Цинна и Порция заперлись в своей мастерской, нанося последние штрихи на костюмы для выхода на сцену. Почему-то каждый, кто безвылазно проводил все эти дни в нашем пентхаусе, счел своим долгом оставить «несчастную троицу» в покое, который таковым язык назвать не поворачивается: воздух наполнен вязким ощущением неловкости и буквально потрескивает от напряжения. Я отчего-то воспринимаю это, как извращенное испытание, которое мы непременно провалим. Не удивлюсь, если где-то в стене спрятана камера, жадно записывающая на пленку крах наигранного дружелюбия, поддерживающегося преимущественно молчанием и короткими ничего не значащими фразами о том, насколько замечателен сегодня сливовый пирог. — Да, — задумчиво и с тенью ехидцы протягивает Гейл. — В твоем-то случае в прошлом году ничего толком не изменилось. — Гейл, — предостерегающе шиплю я. Буквально слышу восторженные вопли толпы, жаждущей крови. Сейчас беседа рискует перерасти в весьма неприятную словесную перепалку, но я невольно представляю Пита и Гейла на арене, где и значительно меньшая неприязнь друг к другу, да что там, даже дружба, вспарывается лезвием и притаптывается смертью. — О чем ты говоришь? — спокойно спрашивает Пит. — О том, что и до случайной победы на прошлых Играх ты не был бедным мальчиком. Сын пекаря вряд ли завтракал одним травяным чаем и с урчанием в желудке шел махать киркой в шахте. Слова Гейла наотмашь бьют меня по лицу, мышцы лица немеют, и, приоткрыв рот, я оказываюсь не в состоянии выдавить из себя хоть букву. Возможно, год назад, когда мы с Питом отправлялись на Семьдесят четвертые Голодные игры, я целиком и полностью разделила бы мнение Гейла, питая тихое презрение к городским детям, которые не слишком-то рисковали подохнуть от голода, прячась за крепкими дверьми своих теплых и уютных домов. Из дома Пита всегда пахло хлебом, потому что его родители устроили пекарню на первом этаже, и он всегда жил в уюте жаркого огня в печи. Вот только каждая, даже более-менее комфортная, по завистливой оценке шахтерских семей, жизнь городских в Двенадцатом была приправлена своими испытаниями. — Ты хочешь, чтобы я извинился за то, в каком доме родился? — меня пугает отстраненный тон Пита: он уходит куда-то глубоко в себя, теряясь в воспоминаниях, где приходится сочинять байки о драке, чтобы объяснить школьным друзьям появление очередного наливного синяка на щеке. — Ты не был достоин более роскошной жизни, чем у тебя была, — пожимает плечами Гейл. — У него не было особого выбора, — рявкаю я. — Очередей из добровольцев в прошлом году не было! Я почти всерьез задумываюсь над тем, чтобы зашвырнуть в Гейла блюдом с шоколадным пудингом с заварным кремом, когда он тихонько ухмыляется в ответ на мои слова, но голос Пита буквально придавливает меня к спинке дивана: — Ты прав, — задумчиво кивает он. — По утрам сын пекаря на широкую ногу закусывает травяной чай плесневым хлебом. Гейл чуть приподнимает брови и скрещивает руки на груди – не верит. — Хлеб лежал на прилавке не меньше недели, прежде чем нам с братьями разрешали его съесть, — рассказывает Пит. — Иногда старого хлеба не было. Не все могут позволить себе свежую буханку, большинство выжидают несколько дней, пока цена станет ниже, но тебе и так это известно. — Вы ломили такие цены, что даже к чёрствому ломтю было не подступиться, — фыркает Гейл. — Будь я хозяином пекарни, раздавал бы хлеб даром тем, кто не может заплатить. — Будь ты хозяином пекарни, тебе было бы плевать на бедняков. Да и мало верится, что сыновья пекаря плохо питались – на голодающих доходяг вы не больно-то похожи. — Украдкой наедались сырым тестом, от которого потом болел желудок, — Пит перекатывает в руках яблоко, рассматривая фрукт пристально, словно его интересует каждая крапинка, каждая красная полосочка на кожуре. — Иногда воровали бракованные буханки и делили их, запершись в кладовке. С прилавка воровать было страшно – за испорченный мать лупила до полусмерти, за ломоть хорошего хлеба, боюсь, убила бы. Отцу и то доставалось, когда он выменивал булку на белку у тебя или Китнисс. Я свою долю часто таскал школьному учителю: менял на краски, он давал мало, за четверть буханки-то… Мы жили ненамного лучше. Доход у пекарни невелик, да и тот наполовину шел в карманы миротворцев, а остальное мать куда-то прятала. Зачем и на что, спрашивать не решались. Пит замолкает, но теперь Гейл не спешит ответить. Не скажу, что он проникся рассказом соперника, но бросить новое нелестное замечание в его адрес уж точно не посмеет. По позвоночнику перекатываются холодные колючки, тело затекло от напряжения, но я боюсь даже пошевелиться, будто могу нарушить хрупкость этого затишья, и воздух снова станет ядовитым от дорогих голосов, уничтожающих друг друга словами. — Я надеюсь, что ты победишь, Гейл, — искренне произносит Пит, вставая. — Тебе это действительно необходимо. Выстрел в легкое, вероятно, не настолько болезнен, как осознание того, что Пит только что сдался. Его взгляд чуть мутный, как иногда бывает у Хеймитча после бурной пьянки по утрам, но в нем невозможно выхватить ни одной эмоции – мой напарник хороший актер, вот только боль не поддается маскировке даже такого профессионального художника. Пит проходит мимо меня, и я хочу схватить его ладонь, сжать ее, едва не ломая кости пальцев, и как следует выбить дурь из головы бывшего напарника, но почему-то не двигаюсь с места, лишь глядя вслед его тяжелым шагам. Гейл хмурится, постукивая указательным пальцем по пустому стакану, зажатому в ладони. Глаза б мои его сейчас не видели… Наше с ним место – Луговина, лес и Котел, но только не Капитолий. — Помнишь тот день, когда мы впервые встретились в лесу? — тихо спрашиваю я. — Как же мне забыть, — с тенью улыбки на лице отвечает Гейл. — Ты была неумелой, но полной решимости. — Накануне, впервые за несколько дней, моя семья что-то поела, — продолжаю я. — Я слонялась по городу, пытаясь продать старые вещи, и по пути рыскала в мусорных баках в поисках хоть какой-то еды. Я настолько ослабела, что просто отчаялась и села подыхать. На мое счастье, дерево, к которому я привалилась, росло у пекарни. Сын пекаря спалил две буханки, за что получил оплеуху от матери. Хлеб был с изюмом и орехами. Это, наверное, самое вкусное, что я когда-либо ела за всю свою жизнь, потому что эти буханки спасли жизнь мне, Прим и маме. А на следующий день я поняла, что нужно делать, чтобы выжить… Я намеренно умалчиваю о том одуванчике, который сорвала в школьном дворе – эта часть истории только моя. — Ты никогда этого не рассказывала, — вздохнув, произносит Гейл. — Пит спас твою семью. Молча смотрю на него, а он на меня, и так несколько долгих секунд. Каждый из нас ждет чего-то от другого, но его извинения мне не слишком нужны, а откровенничать я больше не намерена, поэтому решительно поднимаюсь с дивана и иду к лестнице. На последней ступени я уже срываюсь на бег, словно еще секунда, и непременно опоздаю. Пит удивленно оборачивается, когда я без стука врываюсь в его комнату и захлопываю за собой дверь. Обнаженный по пояс, он застывает у раскрытого шкафа с черным свитером в руках. Черный – цвет траура. — Какого черта, Пит? — срываюсь я. — Зачем ты ему поддаешься? — Какая разница? — раздраженно фыркает Пит. — У меня все равно нет никаких шансов! — Только потому, что Гейл сказал, что ты недостоин победы? Нервная дрожь плавно перебирается вверх по рукам, заражая все тело. Мне нестерпимо жарко, но вместе с тем по позвоночнику скользит холод. Слезы уже размазывают нестойкую тушь по щекам, но я не хнычу – нельзя позволять ни себе, ни Питу думать, что у меня тоже почти не осталось сил во что-то верить. — Разве он не прав? Скажи, что ты не думала так же на наших первых Играх? Я молчу, кусая губу до крови и запивая металлический привкус слезами. — Ты всегда молчишь, когда не хочешь врать, — грустно усмехается Пит. Он двигается быстро и резко, натягивая на себя свитер траурного цвета, словно тренируется не бояться смерти. — Нет больше смысла молчать, — шепчу я, покачивая головой. Он поднимает голову и смотрит на меня так же, как смотрел Гейл несколько минут назад, но Пит не заставляет ждать и шагать первой. — Я не хочу быть победителем, — его голос тверд, но оборона взгляда сдана – Пит считает, что должен умереть, но не хочет. — Если вернусь, ты навсегда возненавидишь меня за его смерть. Нет, нет, нет… Я хочу кричать, бить его в грудь и слезно уверять, что не поступлю так с ним, что отпущу Гейла и никогда не скажу Питу и слова о нем. Но не могу. Это прозвучит так, словно я готова к смерти моего друга, а это совершенно не так. Пит прав, я привыкла молчать, когда не хочу врать. Но сейчас молчание ни к чему, потому что я знаю слова, которые убедят его лучше каких-либо других. — Нет, — я улыбаюсь, ведь сейчас мне почему-то так легко это сказать. — Потому что я люблю тебя. Пит снова замирает, не дышит и смотрит с сомнением. Не верит? — Я люблю тебя, — шепотом повторяю я. Он боится двигаться, не хочет приходить в себя и рассыпаться в кошмаре реальности, поэтому я делаю шаг первой. Снова. Глажу его скулы, забираюсь пальцами в светлые волосы. Смотрю в глаза, чтобы Пит читал в моих правду. А потом целую его, нашептывая слова любви в секундах передышки. Пит оживает от поцелуев, его горячее тело обволакивает мое, и мне так жарко и душно, так хорошо. Руки проворно забираются под черный свитер, и я нетерпеливо освобождаю любимого от ненужной одежды, желая облечься в его запах, впитаться в его кожу. Впервые мы занимаемся любовью, уверенные в том, как именно это называется и чем является. Я кричу, утопая в захлестнувших меня чувствах, смеюсь, уже не боясь не молчать в ответ на шепот Пита. Я люблю до изнеможения и боли в мышцах, словно в последний раз.