Выбирай

The Darcys — The River

Воздух нестерпимо прогрелся от сотни снующих туда-обратно тел — одетых и не очень. Я стараюсь не вдыхать месиво удушливых паров одеколонов слишком глубоко, но на языке всё равно оседает горький привкус. Телестудия сегодня напоминает огромный муравейник, только пород здесь куда больше, а от шума закладывает уши. Перед прошлыми Играми суета казалась другой: пугающей и нервной, но более тихой и медленной. Сейчас мне приходится дышать чаще и постоянно оглядываться в поисках мусорного ведра, которое вполне может пригодиться. Нервные спазмы сотрясают грудь, а в желудке разражается бой между голодом и тошнотой. С самого утра я выпила лишь стакан сока: еду мой организм категорически не принимает, и я начинаю давиться, едва откусив маленький кусочек подпечённого до золотистой корочки хлебца. — Ну и жара, — причитает Эффи, обмахиваясь ярко-розовым пушистым веером. — Нельзя ли с этим что-то сделать? — Маши сильнее, дорогая, — усмехаясь, салютует ей флягой Хеймитч. Стилисты около часа назад забрали Пита и Гейла в гримёрные комнаты для подготовки к интервью. Идти вместе с ними я отказалась за компанию с Хеймитчем и Эффи. Делиться с парнями своей нервозностью мне хочется в последнюю очередь. К тому же, время, проведённое наедине с Цинной, всегда казалось мне особенным и немного волшебным, чтобы я осмеливалась портить чужой подобный момент. Тем временем в зале ожидания уже начинают появляться наряженные трибуты. Я медленно прогуливаюсь взад-вперёд, мельком оценивая соперников. Со всех сторон слышатся взволнованные и чуть нервные возгласы: ещё бы, костюмы у большинства выглядят не слишком удачно. — Какая удача, — раздается за спиной приятный мужской голос. — Наша прошлогодняя звёздочка! Я резко разворачиваюсь, отчего-то уверенная, что обращаются ко мне. И в самом деле в жалких сантиметрах от моего лица возникают знакомые бирюзовые глаза. — Здравствуй, Китнисс, — на лице Финника сияет роскошная улыбка, кажущаяся обманчиво доброй. Будь я трибутом, однозначно старалась бы держаться от этого парня подальше. — Привет, Финник, — в тон его вежливости, но без улыбки отвечаю я. — В этом году ты выглядишь взрослее, — бесстыдно оглядывая меня с ног до головы, произносит он. — Но, признаюсь, этот образ тебе идет больше. Девичьи платьица вводят в заблуждение. Я подавляю порыв в очередной раз оттянуть тяжелую черную ткань, чтобы облегчить давление на бедра. В этот момент колючий материал словно еще яростнее впивается в кожу. — Зато твоя… повязка на Церемонии открытия показала всё, как есть, — беззаботно парирую я. — Искренне надеюсь, что ты ничего себе не застудил. Финник заливается серебристым смехом: мелодичным и почти заразительным. Я невольно улыбаюсь и отвожу взгляд. — Ты одна из немногих, кто в моём обществе не расплывается, как желе под палящим солнцем. — Я одна из немногих, кому от тебя ничего не нужно. — Ну да, — ухмыляется Одэйр, чуть встряхивая пальцами свои золотые кудри. — У тебя и своего добра достаточно. Я мгновенно вытягиваюсь от напряжения, сковавшего позвоночник. От улыбки на лице не остается и тени. — Скажи, Китнисс, — понизив голос, Финник склоняется ко мне ближе, — Ты уже выбрала, кого будешь спасать? Рука непроизвольно сжимается в кулак, но врезать Финнику Одэйру на глазах сотни человек, из которых добрая половина — его горячие поклонники, не самая лучшая идея. Да и в чём вина парня, когда этот вопрос занимает умы всех капитолийцев, если не всего Панема? — Что ты, — фыркаю я. — Буду болеть за тебя. Зубы Финника кажутся еще белее, когда он снова растягивает губы в улыбке. Одэйр достает что-то из кармана, и я с удивлением разглядываю маленький кубик сахара. — Удачи, Китнисс. Ещё увидимся. — Прости, не могу пожелать того же. Финник пожимает плечами и, кивнув на прощание, забрасывает кубик сахара в рот. Красавца из Четвёртого мгновенно обступают желающие прикоснуться к прекрасному, а я стремлюсь унести ноги куда подальше от новых нежелательных встреч. На мою удачу, Эффи зовет всю нашу команду в гримёрную Цинны, и я спешу к выходу из зала. У самых ступеней меня едва не сбивает с ног высокое дерево. Точнее девушка в платье из ткани, похожем на кору, и рукавами-ветвями. — Смотри, куда прёшь, — из-под длинных зеленых ресниц на меня злобно смотрит Джоанна Мейсон. Я на мгновение задумываюсь, насколько эту грубую девицу любят в Капитолии. Могу ли я, к примеру, расцарапать ей рожу и ускользнуть незамеченной? — Китнисс, скорее, — Эффи вырастает между мной и Седьмой, словно из ниоткуда, и нетерпеливо хватает меня за руку. — Шоу вот-вот начнётся! Смерив Тринкетт насмешливым взглядом, Джоанна нарочито громко хмыкает и удаляется, плавно покачивая бёдрами. Я провожаю её взглядом и мысленно надеюсь, что первый залп пушки прогремит завтра для Седьмой. Я проскальзываю в гримёрную, когда из динамиков уже звучит холодный женский голос, призывая трибутов явиться за кулисы. Сразу после тот же голос начинает зачитывать имена трибутов по порядку выхода на сцену. — Они готовы? — от волнения голос Эффи становится тоньше. Цинна и Порция суетливо кружат вокруг Гейла и Пита, поправляя видимые только им изъяны и тихо переговариваясь между собой. «Внимание! Всем трибутам срочно явиться за кулисы. До начала шоу осталось три минуты!» Стилисты, как по команде, дружно отходят от своих подопечных. Эффи начинает восторженно верещать, Хеймитч делает большой глоток из своей фляги, а я молча обнимаю себя руками, ощущая, как по телу рассыпается горсть мелких мурашек. Костюмы Пита и Гейла сшиты из плотной черной ткани, чуть переливающейся на свету. Островки мелких неровностей и выпуклостей по всей поверхности материала создают ощущение, словно Цинна одел их в уголь. — Это лучшие костюмы из тех, что я видела, — тихо произношу я. В гримерной на мгновение воцаряется тишина, словно немое почтение работе стилистов, ведь никакими словами не выразишь, что эти двое сделали для нашего дистрикта. Они превратили нас из грязного угля в чёрный жемчуг. — Гейл, Пит, вы помните, что должны говорить? — спохватывается Эффи, и все будто выныривают из вязкого оцепенения. — Все будет хорошо, Эффи, — заверяет её Пит. — На самом деле, Эффи, — усмехается Хеймитч. — Цезарь же не читал твои карточки. Балом правит он. Динамики снова оживляются, и в гримерной начинается суета: похлопывания по спине, пожатия рук, объятия. Я забиваюсь в угол, пытаясь отдышаться и усмирить панику. Цинна запретил нам с Питом касаться друг друга до интервью, чтобы не портить эффект, как он сам выразился. Мы обнимаем друг друга взглядами, тайком и мимолётно, но до трепетной паузы в сердечном ритме. Я выхожу из гримёрной одной из последних. Затылок словно покрывается коркой льда, когда по неосторожности наступаю на длинный подол платья и лечу вперед, врезаясь в широкую спину. Гейл оборачивается и смеряет меня холодным взглядом. — Извини, — мямлю я. — Удачи на интервью. Он лишь поджимает губы и, ничего не ответив, выходит из комнаты. Мой друг не разговаривает со мной со вчерашнего вечера. Возможно, он и вовсе перестал признавать факт моего существования после того, как поймал меня растрёпанной и преступно счастливой на пороге комнаты Пита. Остановка сердца, лёд в венах, дрожь по всему телу — часть меня умерла, когда я встретилась с Гейлом взглядом. Я слишком хорошо знаю своего охотника, и нисколько не ошиблась, полагая, что он не скажет ничего. Гейл ничего не сказал… Лишь уничтожил взглядом. Я сотню раз бы предпочла громкую ссору, вот только мы ничего друг другу не обещали, и он решил хранить свою злобу в молчании и отрицании. Я люблю Гейла, но совсем не так, как ему хочется. И я ненавижу его за это. Медленно выдыхаю и мысленно считаю до двадцати, смаргивая резь в глазах. Слезы сейчас ни к чему, да и макияж поправлять некому: все уже давно занимают места в зрительном зале, где мне сейчас самое место. Я последний раз бросаю взгляд на свое отражение в зеркале, только теперь замечая: из нас троих снова сделали команду. Ткань костюмов ребят в самом деле похожа на ту, что сейчас пленит мое тело колючим неудобством, но в моё платье Цинна постарался внести как можно больше женственности с помощью более мелких элементов, открыв спину до самой поясницы и добавив блеска. Таким образом, мой наряд больше напоминает крошево угля, изящно облегающее тело. Я переминаюсь с ноги на ногу, стряхивая с пяток усталость от каблуков, одергиваю длинный подол. Сделав ещё один глубокий вдох, старательно убираю с лица все эмоции и выхожу из гримёрной. Цезарь Фликерман срывает аплодисменты, заводит публику возбужденными речами и шутит, заставляя зрителей исступленно хохотать над глупостями. Сегодня он наигранно опечален тем, что придется расстаться со многими любимчиками Капитолия. Тысячи голосов охают и едва не плачут вместе с ним. Но что кривить душой, жажда зрелища в этих людях сильнее печали. Хеймитч дремлет всю первую половину шоу. Эффи шикает на него и пихает локтем, когда ментор начинает тихонько похрапывать. Я то и дело оправляю платье и нервно поглядываю на часы. У меня не хватает терпения вслушиваться в болтовню каждого трибута. Я лишь изредка подмечаю, насколько самоуверен тот или иной профи, как напуганы морфлингисты из Шестого, и как жалки попытки изобретателя из Третьего внушить зрителям, что всё происходящее — беспредел. Особого внимания, пожалуй, заслуживает всё тот же Финник Одэйр, прямо на сцене признавшийся в любви, кажется, половине Панема — настолько обтекаема его пламенная речь. Отличный ход, ничего не скажешь. Только что этот романтик из Четвёртого завоевал всех спонсоров женского пола. Джоанна Мейсон вместо обольстительных речей и фальшивых улыбок просто-напросто перебрала арсенал крепких выражений, красноречиво послав Капитолий к чертям собачьим, и гордо удалилась со сцены, чем вызвала бурю удивлённого шепота. Кажется, одной мне в этой выходке причудилась какая-то обреченность. Либо Седьмая никого и ничего не боится, либо ей нечего терять. Каждое интервью длится ровно три минуты. Между выходами на сцену жертв Цезаря почти нет пауз, словно трибутов, как телят, ставят на конвейер и шлют на убой. Таким образом, проходит шестьдесят семь минут, прежде чем в кресло напротив ведущего усаживается Гейл. Я нервно ёрзаю в своём, и крепко сжимаю пальцами подлокотники. — Добро пожаловать в Капитолий, Гейл! — приветствует его Цезарь. — Спасибо, — отвечает Гейл. — Я тут, в общем-то, ненадолго. Зрители дружно прыскают со смеху, а я надеюсь, что они подавятся слюной и передохнут прямо здесь и сейчас. — Верно подметил, — кивает ведущий. — Ты один из немногих добровольцев на Бойне. Не поделишься с нами, почему ты решился вызваться за нашу любимую Китнисс? По залу проносится шелест шепотков, и я замираю в ожидании ответа Гейла. Надеюсь, Эффи хорошенько продумала этот вопрос, который однозначно попал в список наиболее вероятных. — Ни для кого здесь не новость, что мы с Китнисс — брат и сестра, — пожимает плечами Гейл, откидываясь на спинку кресла. — Молодец, держится уверенно, — шепчет мне Эффи, перегнувшись через Хеймитча. Ментор сердито шикает на неё, скрещивая руки на груди. — Мы многому учились вместе. Думаю, что мы с Китнисс в чём-то похожи. Я вполне уверен, что достаточно силен, чтобы дойти до финала. К тому же, позволить сестре сражаться на Арене со своим женихом было бы не слишком по-братски с моей стороны. — Ну, конечно! — восклицает Цезарь. — Гейл, по сути ты в каком-то смысле мужская версия Огненной Китнисс? Это было бы для нас огромной удачей, не так ли, друзья? Зрители дружно улюлюкают, соглашаясь с ним. Кто-то с третьего ряда касается моего плеча, но я не оборачиваюсь, желая лишь одного — исчезнуть. — А парень молодец, — протягивает Хеймитч. — Решил-таки подключить ваше родство. Я молча прикусываю губу. В груди оседает тяжёлое чувство, будто только что меня предали, использовали. Я заламываю пальцы до сухого хруста, пряча обиду глубоко в сердце. Тем временем, Цезарь прощается с Гейлом, желая ему победы, как и всем остальным трибутам. Последним на сцене появляется Пит, и я начинаю дышать чаще. Цинна обещал что-то особенное, приглашая принять участие в очередном дизайнерском фуроре. Первую минуту ничего толком не происходит, и Цезарь с Питом болтают, как старые добрые друзья. Я в очередной раз поражаюсь тому, как мой бывший напарник держится перед камерами. Он их просто не замечает. — Люблю общаться с этим парнем, — смеется Цезарь, хлопая Пита по плечу. — Итак, Пит, теперь расскажи нам о ваших костюмах. Знаю, Цинна не умеет шить по-простому. На параде и сегодня вся ваша команда облачилась в черное. В чем смысл? — Да, как ты верно заметил, Цезарь, на этот раз наш цвет — черный, — кивает Пит. — Безусловно, в этом есть скрытый, но очевидный смысл. — Скрытый, но очевидный? Поясни. — Мы хотели показать, что в этом году Игры для нас — совсем не праздник. Черный — цвет траура. Мы скорбим по нашей с Китнисс мечте создать семью. В этом году каждый соперник — профи, ты же понимаешь… Пит трагично замолкает, и зал шумно выдыхает. Со всех сторон слышатся всхлипы. А я просто перестаю дышать, пока Хеймитч ни с того, ни с сего берёт меня за руку. Похоже, изрядная порция виски размочила его сентиментальность. — Понимаю, — с сочувствием произносит Цезарь. — Готов спорить, платье Китнисс сегодня так же похоже на твой костюм? Думаю, все захотят это увидеть! Китнисс, милая, поднимешься к нам на сцену? А вот и тот самый момент, о котором говорил Цинна. Стилист с улыбкой кивает мне, когда я перевожу на него вопросительный взгляд. — Сегодня шоу заканчивается на такой волнительной ноте! — вопит Цезарь, когда я поднимаюсь на сцену. — Здравствуй, Китнисс! Мы тут немного нарушаем правила, но никто же не против? Я улыбаюсь до боли в скулах. Уши закладывает от взволнованного рева зрителей. Пит подходит ко мне максимально близко, но не прикасается. Рано. — Отчего-то я уверен, что в ваших нарядах непременно есть какой-то секрет. — Цинна пообещал сделать нечто особенное, — я немного кривляюсь, оглядывая себя и Пита. — Мы сами пока не знаем, что именно. — Показывайте скорее, мы же все в нетерпении! — восклицает Фликерман. — Готова? — шепотом спрашивает Пит. Я решительно киваю, и мы беремся за руки. В этот момент с нашими нарядами начинает происходить что-то невероятное: ткань на запястьях ярко искрится, а затем и вовсе меняет цвет. По телу бегут мурашки от этого волшебства. Словно тепло наших сцепленных рук разгоняет тьму, обращая её в свет. Постепенно, начиная от рук, материал преображается полностью, и теперь мы с Питом стоим в ослепительно белых нарядах. Как жених и невеста. Цезарь замирает, раскрыв рот. Уши снова закладывает, но теперь не от шумных возгласов и улюлюканий — в зале стоит мёртвая тишина. — Бог мой! — первым приходит в себя ведущий. — Думаю, мы запросто могли бы поженить вас прямо на сцене, но это… — Слишком жестоко? — с вызовом подсказывает Пит. Впервые Цезарь Фликерман не находит, что ответить. В этот момент мне в голову приходит неожиданная мысль. Я вырываю ладонь из руки Пита, и с творениями Цинны происходит ровно противоположный эффект — ткань уродливо чернеет, местами даже тлеет, и мы становимся похожими скорее на прогоревшие головешки. Зрители неистовствуют. Мужчины что-то яростно выкрикивают, женщины плачут. Улыбка Пита — последнее, что я вижу перед тем, как свет на сцене гаснет. Шоу окончено.