Выбирай

Labrinth — We All Knew

Мне плохо. Так плохо, что я не в силах добраться до своей комнаты, где меня уже наверняка ждет Пит. Как только я закрываю за собой дверь в комнату Гейла, тишина оглушительным звоном атакует уши, и живот скручивает от страшного чувства тревоги. Я просто заваливаюсь на пол и, свернувшись в клубок прямо посреди коридора, жду, пока дрожь перестанет сотрясать тело. Скудный ужин просится наружу, обжигая пищевод на подступах к горлу. Я сглатываю тошноту снова и снова, давлюсь беззвучными слезами. Я еще увижу Гейла завтра, но это будут какие-то считанные минуты, прежде чем… Перед глазами призрачно маячит его лицо, грустная улыбка. Я даже не помню, что он шептал мне на ухо, прежде чем выпустить из таких родных объятий.  За те годы, что мы знаем друг друга, Гейл действительно стал частью моей семьи. Меня самой. Напарник по охоте, наставник, друг, кузен. Так много мы пережили, столько моментов разделили. До этой самой минуты я не осознавала по-настоящему, что могу лишиться его сильного плеча. Что Капитолий не забирает его поиграться на время. Они всеми силами будут пытаться его убить. В этом состоянии тихой истерики меня и застает Хеймитч. Он ничего не говорит, просто молча отскребает мое тело от пола и тащит в опустевшую столовую. Я бухаюсь на стул и растекаюсь по столу. Слышу позвякивание стекла, тихое бульканье, а через мгновение перед моим носом появляется бокал с виски. Я с отвращением морщусь и отодвигаю его от себя локтем. — Пей, — коротко рявкает Хеймитч, и быстро опрокидывает в себя содержимое своего бокала. Я не в восторге от идеи напиться. В последний раз мне совсем не понравилось. Но более полезной идеи, чтобы хоть немного успокоиться, сейчас вряд ли придумаешь. Пит будет зол. А это лучше, чем если бы я завалилась к нему в таком состоянии: зареванная и сопливая. Отличная будет ночка, ничего не скажешь. Я хватаюсь за бокал и, стуча по краям зубами, пью до дна. Силюсь не вырвать горькое пойло прямо на стол и скорее тянусь за долькой апельсина, чтобы избавиться от ужасного вкуса во рту. В горле першит, я пытаюсь прокашляться. — Ничего, к этому можно привыкнуть, — ментор салютует мне вновь наполненным бокалом. — Безрадостная перспектива, — хриплю я и сердито смотрю на старого пьяницу, когда он подливает мне еще. — Ну либо это, либо морфлинг, — пожимает Хеймитч плечами.  — Это со всеми так? — недоверчиво кошусь на него. — С победителями? — Пока, на моей памяти, лишь Пит ни разу не хватался за рюмку. Сердце в груди взбрыкивает, сбиваясь с ритма. Пальцы начинают неметь, и я скорее осушаю бокал. В желудке словно растекается жидкое пламя. Я медленно жую дольку апельсина. Не могу даже представить себе пьющего Пита. Или того хуже — сидящего на морфлинге. Нет, это все не о нем. Пит будет рисовать и печь хлеб до грубых мозолей на пальцах, но никогда не схватится за рюмку. — Неужели даже Финник? — нервно усмехаюсь я и шумно выдыхаю, чувствуя неестественную легкость в теле, а перед глазами все начинает как-то странно покачиваться. — А Седьмая сама по себе того… — Финника иногда неделями вытаскивают из запоев, — Хеймитч понижает голос и, к моему удивлению, отставляет бутылку с виски подальше от себя. Видимо, решает, что нам обоим хватит, ведь завтра слишком тяжелый день, чтобы мучиться похмельем. — После того как вызовут в Капитолий к… «покупателю». А Джоанна предпочитает беленький. — Чего? — кряхчу я. — Кое-что похуже морфлинга, — ментор напряженно крутит пустой бокал. — Лучше тебе не знать, солнышко. Мы замолкаем на добрых две минуты. За своими проблемами так трудно разглядеть и понять чужие. Какое мне могло быть дело до других победителей, если я никогда даже не интересовалась толком, почему мой собственный ментор так много пьет и спит с ножом в руках спустя столько лет? Мы все настолько изломаны, что никакой алкоголь и морфлинг это не поправят. Но никто этого не знает. Улыбайся на камеру и не подпускай никого слишком близко, так большинство будет думать, что ты на самом деле победитель. — Ну и чего ты тут расселась? — ворчливо спрашивает Хеймитч, выныривая из своих размышлений. — Решила потратить все время на старика-ментора? Моей рожей ты еще успеешь налюбоваться в ближайшие дни. Я замираю. Слова ментора мгновенно отрезвляют меня, словно звонкая пощечина. Пит. Сколько я тут просидела, пока он ждет и наверняка накручивает в голове сотни сценариев, почему я так задерживаюсь. Он ведь думает, что я все еще с Гейлом!  Стул едва не падает, когда я резко поднимаюсь на ноги. И только сейчас чувствую, как на самом деле сильно я опьянела. Перед глазами все плывет и качается, как на теплых волнах. — Тише, тише, — Хеймитч протягивает мне маленькую белую таблетку. — Это чтоб не качало. Съешь и иди умойся как следует, перед тем как к Питу идти. Я послушно отправляю в рот таблетку и тщательно разжевываю. На вкус, как кислая ягода. — Спасибо, Хеймитч, — я нерешительно хлопаю его по плечу и направляюсь в сторону общего туалета.  — Ты уж постарайся… не ранить его почем зря, — вдогонку бросает мне ментор. — Ему завтра на Бойню… И пусть выспится как следует. Я ничего не отвечаю, лишь нервно фыркаю в ответ. Будто это вообще возможно — спать перед Играми.  Пока я тщательно умываю лицо со специальной пенкой, избавляясь от следов растекшегося макияжа, выданная Хеймитчем таблетка начинает действовать. Я уже не чувствую покачивания на волнах, лишь ту неестественную легкость, которая обволакивает нервные окончания. Теперь есть шанс, что Пит не догадается, что я пила. Остается придерживаться последнего совета ментора — не ранить его. А это уж надо постараться, потому что я не большой мастер контроля, когда дело касается моего языка. Как ляпну чего, успевай только раны латать. Когда я иду в свою комнату, свет в пентхаусе уже убавляют до минимума. В гостиной работает телевизор, хоть его никто и не смотрит. Так всегда бывает во время Игр — трансляции нельзя выключить. Я задерживаю взгляд на экране: Клавдий Темплсмит и Цезарь обсуждают прошедшее интервью и параллельно вспоминают моменты из старых сезонов. За спинами комментаторов уже установлен таймер с отсчетом времени до начала смертельной битвы: всего восемь часов. Я невольно прижимаю руку к груди и спешу унести ноги подальше оттуда, когда вижу на экране кадры нашей с Питом битвы с Катоном в финале. До ушей эхом доносятся рычание переродков и крики агонии трибута из Второго. Сердце пускается в сбитый ритм, а горло сковывает спазм. Охваченная страшными воспоминаниями, я быстро влетаю в свою комнату и чуть не сбиваю Пита с ног. — Китнисс? — взволнованно произносит он, обхватывая ладонями мои плечи. — Там… Катон… Переродки, — бессвязно бормочу я, давясь всхлипами. — Тише, тише, — шепчет Пит и скорее прижимает меня к своей груди. — Дыши глубже. Ты здесь, в своей комнате. Китнисс, ты не на арене. Я прикрываю глаза, стараясь дышать глубже, но не тут-то было. Перед глазами призрачно маячат кроваво-красные цифры с экрана. Восемь часов. Виски начинают стучать со скоростью секундной стрелки, крадущей наше время. — А т-ты, — я начинаю заикаться. — З-завтра… в-вы… Пит молчит несколько долгих секунд, не желая поднимать этот разговор прямо сейчас, а потом тянет меня в сторону приоткрытого окна. Только сейчас я замечаю несколько десятков зажженных свечей, расставленных по периметру всей моей комнаты. Их пламя чуть подрагивает от сквозняка. Прямо на полу у окна расстелен плед, а на нем красиво разложены угощения. До меня не сразу доходит… — Что это? — я останавливаюсь и растерянно смотрю на Пита. Он неловко переминается с ноги на протез и прикусывает губу. Его глаза блестят в свете свечей, волосы влажные и чуть растрепанные. Сейчас он так похож на того мальчика из пекарни, который всегда смущался в моем присутствии и никогда не решался заговорить. Еще до Игр, до того, как страх и смерть навсегда изменили его. От старых воспоминаний болезненно сжимается сердце. Как ни старайся, мы никогда не сможем стать прежними, чистыми и не изуродованными ужасами арены. — Я тут задумался, — прочистив горло, произносит Пит. — Я ведь никогда не приглашал тебя на свидание… Щеки наливаются приятным теплом. Иногда мне кажется, что Пит заранее знает, чем меня удивить или отвлечь. И сейчас удушающий страх отступает. Нет, он не уходит до конца, но я давлю его в себе, сосредотачивая все свои мысли лишь на нём. На мальчике с хлебом, устроившем мне первое в жизни свидание.