Выбирай

Demi Lovato — Heart By Heart Нет больше на свете таких, Что смотрят мне прямо в душу, Больше ничьи объятия Не возносят меня высоко к небесам. Твоя любовь неподвластна времени, Ведь ты знаешь все тайны моего сердца.

Мы прячемся в иллюзии свободы. За окном, вместо панорамы Капитолия, простираются холмистые луга, залитые ласковым солнечным светом. Я прикрываю глаза, представляя запахи трав и стрекотание насекомых. Могло ли у нас быть такое свидание по-настоящему? Вряд ли. Пит не полез бы за забор Двенадцатого, а я уж точно не потащила бы его с собой. Он не так ловок и осторожен, как Гейл, да и не лучшая это затея для человека с протезом вместо ноги. Я лежу у Пита на коленях и медленно пережевываю булочку с козьим сыром. Из угощений на подносах — только эта простая выпечка, нарезанные дольками яблоки и термос с ароматным травяным чаем. Я вовсе не удивляюсь такому скромному разнообразию: Пит хотел настоящее свидание, какое могло бы у нас быть в Двенадцатом, возможно даже в другой жизни, до Игр. — Твои булочки вкуснее, — ворчу я, но все равно тянусь за следующей: чувство голода дало о себе знать, а после двух порций виски я и вовсе готова умять весь поднос в одиночку. Пит тихонько усмехается, легко пробегаясь пальцами по моим распущенным волосам: — Раньше ты не была так щедра на комплименты. — Я люблю твой хлеб, особенно тот, что с орехами и сухофруктами, — я вспоминаю аромат выпечки, доносящийся из его дома в Деревне победителей. От него сводило живот, когда я голодной возвращалась с охоты. — Пирог со специями и цукатами, ты приносил его на день рождения Прим. И печенье с орехами и кусочками шоколада. — Мне всегда казалось, что ты не обращаешь внимания, — губы Пита трогает грустная улыбка. — Или воспринимаешь как должное. Прим благодарила от твоего имени, сочиняла комплименты, но я знал, что она врет. А ты вовсе и не думала обо мне, когда ела эти булочки по воскресеньям. — Да уж, куда мне там с моим черствым сердечком, — фыркаю в ответ. — Я ещё и с Гейлом делилась. Ну вот я и провалила задание Хеймитча. Он не предупреждал, что волшебная таблетка не спасет от развязанного алкоголем острого языка. Про Гейла вообще стоит вспоминать поменьше, учитывая наш поцелуй на прощание, о котором Питу уж точно знать не следует. Снова я пускаюсь в дебри размышлений о себе любимой, забывая обо всем. Пит молчит уже минуту, и пора бы мне извиниться и задобрить его парочкой поцелуев, но он неожиданно меняет тему: — Знаешь, я сотни раз представлял это, — его голос пропитан отчаянной горечью. — Как мы сидим вдвоем на Луговине, я болтаю всякую чушь, а ты почти все время молчишь, но по-доброму — без твоей привычной настороженности. И может даже улыбаешься… Я молчу. Верчу в пальцах булочку, оставляя вмятины на мягкой сдобе. Пит ведь говорит о том времени, когда мы еще совсем не знали друг друга и были связаны лишь тем воспоминанием о хлебе и пощечине. — Каждый раз, когда ты заходила в пекарню, я думал решиться, — продолжает Пит, несмело опуская руку на мое плечо, словно он делает это впервые. — Каждый раз готовил речь и… Так и не мог ничего сказать. Раз за разом, ругал себя. В этот момент до меня доходит, что сейчас делает Пит. Он тоже считает свои последние часы перед ареной. И просто хочет, чтобы я знала всё. Пит открывает мне свои сокровенные тайны, распахивает душу настежь. — Я видела тебя с другими девчонками, — сдавленно бормочу я. — Ты совсем не казался скромником. Пит тихонько смеется. А мне от его смеха хочется плакать. — Глупости, — отмахивается он. — Они ничего не значили. Меня всегда волновала только ты. Я опускаю свою ладонь на его руку, поглаживающую мое плечо. Хочется, чтобы Пит замолчал и не причинял еще больше боли воспоминаниями, в которых он сгорал от своей любви ко мне, а мне не было до этого никакого дела. Смогла бы я ответить ему взаимностью, решись Пит заговорить и более того — пригласить меня погулять? Вряд ли. Смылась бы из пекарни и больше носа там не показывала. — А потом ты все чаще стала появляться у нас вместе с Гейлом, — он перехватывает мою руку и переплетает наши пальцы. — С ним ты была другая, уже не такая… колючая и дикая. Он начал чаще приносить дичь за вас двоих, и я стал видеть тебя реже. И тогда подумал, что вы вместе. Даже просил одного приятеля из Шлака попробовать разузнать, так ли это на самом деле. Вот тебе и дела. Оказывается, за моей спиной происходило столько всего, а я ходила как слепая и глухая. Оно и понятно, тогда меня не волновало ничего, кроме моей семьи. Даже в Гейле я тогда видела только друга. — Парочкой мы никогда не были, если ты об этом, — я отстраняюсь от Пита и сажусь рядом, отодвигая подносы с едой подальше. — И может зря ты не пытался заговорить. Я всегда считала тебя симпатичным. Пит смотрит на меня с недоверием — не верит. — Хочешь сказать, что все могло быть по-другому? Его вопрос заводит меня в тупик. Пытаюсь представить другое прошлое, где я иду по Двенадцатому за руку с Питом, как краснею, отпрашиваясь у отца на свидание с мальчиком из города. Да, в той невозможной реальности мой папа непременно был бы жив, а иначе такого быть и не могло. — Это уже неважно, — качаю головой, не желая озвучивать свои мысли. — Ничего не исправить. — Я так злился на Гейла, — Пит устало потирает глаза. — Он проводил с тобой столько времени… Вы были за забором, вдали от посторонних глаз, и ему ни разу не пришло в голову признаться тебе, предложить стать его девушкой. Ведь робким он никогда не был. А когда мы с тобой вернулись из Капитолия, тут уж ему стало так необходимо вывалить на тебя всю глубину своих чувств. И ты… Понятно, что он был тебе ближе, чем городской мальчишка со своей глупой любовью. — Пит, — беззвучно шепчу я. Его боль обжигает мои глаза рвущимися наружу слезами. — Мне так жаль. — Нет, — Пит пододвигается ближе и мягко обхватывает мое лицо ладонями. — Я говорю все это не ради того, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Я просто хочу, чтобы ты знала, как сильно я любил тебя. Я так люблю тебя, Китнисс. Он приникает своим лбом к моему. Я жду поцелуя, но его нет. Лишь горячее дыхание в маленькой пропасти между нашими лицами. — И я хочу, чтобы ты мне пообещала… Я с готовностью киваю, даже не задумываясь, о чём он попросит. — Ты постараешься забыть обо всем, что было между нами, если я погибну. Ты будешь жить дальше, и это останется в прошлом, как один из тех кошмаров — тенью былого, не больше. Удар в самое сердца без шанса на промах. Я отшатываюсь от Пита, хватаясь за живот, в котором один за другим скручиваются узлы невыносимой боли. Пит смотрит на меня понимающе, и мне хочется его ударить, чтобы и думать забыл про всю чушь, которую только что наговорил. Но для злости и обид между нами сейчас совсем не время, поэтому я собираю каждую крупицу светлых чувств, что живут во мне благодаря Питу и тяну свою руку к его лицу. — Что ты хочешь, чтобы я забыла? — хрипло и надломленно, но мне придает сил то, как Пит вздрагивает, а затем расслабляется, когда я касаюсь его щеки. — Твое лицо? Мои пальцы пускаются в трепетное путешествие, касаясь нежно и с волнительной дрожью. — Твои волосы, похожие на золотую пшеницу? Или глаза, в которых я вижу небо? Ты просишь забыть твою доброту и любовь? Пит дышит глубоко и неровно, хочет что-то сказать, но я не даю: — Я не хочу забывать, — шепчу я, невольно возвращая нас в тот момент после нашей прошлогодней победы, когда я разбила Питу сердце. Сейчас я собираю его по кусочкам и склеиваю поцелуями. — Наши ночи, твои ласки… Я выбрала тебя, Пит. И всегда буду выбирать. Я пьянею. И это совсем не виски, от которого мутнеет голова и развязывается язык. На губах Пита наркотик, я глотаю его жадно и почти яростно. Мои пальцы путаются в мягких волосах, я обхватываю Пита за шею и пытаюсь притянуть его как можно ближе. Еще мгновение, и я задохнусь от жара отчаянной страсти, затопившей мое тело. Мне слишком мало того, что было между нами, мне нужна вечность в объятиях этих сильных рук. Стараясь не уронить ни одного поцелуя и не потерять ни секунды без них, мы перебираемся на постель. Я сажусь на Пита и нависаю над ним, сжимая коленями его бедра. Эта позиция приносит какое-то особое наслаждение, когда он наслаждается моими ласками, а я отдаю ему всю себя открыто и без былого стеснения. Шорох одежды переплетается со звуками жарких поцелуев, пока не затихает где-то на полу. Губы и пальцы Пита касаются самых чувствительных мест, отчего сладкая истома охватывает все тело. Я кусаю губу и стараюсь не кричать от этого сладкого чувства. Он словно знает мое тело наизусть. Я жадно впитываю его любовь, но сегодня у меня в планах отдать всю свою, без остатка. Питу это нужно, мне же — жизненно необходимо. Кажется, будто мое сердце пробьет грудную клетку и разорвется, если я не подарю ему все поцелуи, пока не потеряю сознание от бессилия, сожженая страстью. Пит шумно выдыхает, когда я заставляю его лечь, а сама даю волю всем своим желаниям. Целую шею, ключицу, от жадности прихватывая горячую кожу зубами, и шепчу, как сильно люблю его. Грудь Пита часто вздымается, мое имя рвано слетает с его губ, и он притягивает меня к себе. Секунда передышки, глаза в глаза. Мгновение я любуюсь его красивым лицом, а потом жадно льну к губам Пита, на этот раз целуя медленно и так сладко, до медового трепета в груди. Этого мало, мне нужно чувствовать его полностью. Одеяло шуршит под нашими телами. Я осторожно приподнимаюсь и несколько секунд вожусь, ища удобную для нас двоих позицию. Протяжный стон вырывается из горла, когда я наконец опускаюсь и начинаю медленно двигаться. Пит прикусывает губу и крепко обхватывает мои бедра ладонями, придерживая и помогая. Казалось, что я уже знаю все об этом чувстве, когда наши тела становятся единым целым. Но то опьяняющее ощущение власти, которое я имею сейчас над Питом, заставляя его закрывать глаза, хрипло стонать и больно надавливать пальцами на мою кожу, доводит меня до тонкой грани с безумием. Я склоняюсь к нему, не останавливаюсь и целую его, целую до тех пор, пока мы оба не вскрикиваем друг другу в губы, едва не задыхаясь от обжигающей волны блаженства, растекающегося по телу. Сегодня мы разжигаем пожар, который обгладывает наши сердца. Поцелуи любви с привкусом страха и отчаяния. Это безумие, не прекращающееся до самого утра. Ласки на грани боли, стоны до хрипа и задыхающийся шепот. Я начинаю плакать, когда вижу первые блики рассвета на окнах капитолийских высоток. Пит обнимает меня крепко, почти больно, прижимая спиной к своей груди. Я не должна плакать. Слезами я ему не помогу, только раню сильнее, поэтому делаю то, что может хоть как-то прервать мои всхлипы. Я начинаю петь. I'll sing it one last time for you, Последний раз тебе спою, Then we really have to go. А потом пора идти. You've been the only thing that's right Был верным шаг за жизнь мою, In all I've done. И это ты. And I can barely look at you, Едва гляжу в глаза твои, But every single time I do Но стоит только стать смелей, I know we'll make it anywhere, Я верю: мы бы всё могли Away from here. Преодолеть. Light up, light up, Смотри светлей, As if you have a choice. Как будто выбор есть, Even if you cannot hear my voice, Пусть мой голос не раздастся здесь, I'll be right beside you, dear. Помни, я с тобой везде.* Я замолкаю и наконец поворачиваюсь к Питу. От его взгляда в животе снова становится тепло, а по голой коже, даже под одеялом, бегут мурашки. В горле нарастает болезненный ком. — Я так давно не слышал, как ты поешь, — тихо говорит Пит, поглаживая мою скулу тыльной стороной ладони. — Спасибо. Я молча перехватываю руку Пита и, толкнув его на подушки, снова оказываюсь сверху. — Мне тоже нужно от тебя обещание, — шепчу я ему в губы. — Ты отказалась от своего, — хрипло возражает он. — Я соглашусь пообещать, если согласишься и ты. Пит становится серьезным. Он молчит несколько секунд, а потом кивает: — Что ты хочешь, чтобы я пообещал? Я не удерживаюсь и целую его прежде, чем сказать самые важные этим утром слова: — Постарайся выжить. Мой хриплый голос звучит в унисон со стуком в дверь, означающим, что день Игр настал. Сердце срывается в бездну, и я начинаю тонуть в чувстве безысходности и отчаяния. Пит обхватывает мое лицо ладонями и несколько секунд просто смотрит и обнимает взглядом. А потом его губы касаются моих в последний раз, и он торопливо выскальзывает из постели. — Пит, — зову я, когда он, уже одетый, замирает у двери. Пит оборачивается на мгновение, и я едва держусь, чтобы не сорваться к нему с мольбами остаться. — Обещаю, — тихо говорит он перед тем, как выйти из комнаты. Хлопок двери роняет меня навзничь. Я мечусь по постели, кричу в подушки и плачу до тех пор, пока через какое-то время Эффи с Октавией не вытаскивают меня из запутавшегося одеяла. Чувствую легкий укол в плечо, и меня накрывает тяжелая тьма.