Выбирай

Bjéar – Hymn Liza Anne - I Love you, But I need Another Year

Я лежу на стене. Вертикально и очень неудобно. Под ухом сквозь толщу бетона гудит лифт, катающийся вверх-вниз: трибуты со своими стилистами по очереди поднимаются на крышу. Я вожу пальцем по круглой кнопке с двумя стрелочками, ковыряю ногтем края, пытаясь сосредоточиться на этом действии, чтобы вновь не лишиться самообладания. За спиной Хеймитч сердито отчитывает Эффи, а она в ответ лишь молча шмыгает носом. Я не вслушиваюсь в речь ментора, но понимаю, что он разозлился из-за вколотого мне успокоительного. В отличие от Хеймитча, я не сержусь на Эффи и Октавию, но чувство далеко не из приятных: тело стало мягким будто подтаявшее желе, а в голове плещется легкий дурман. Зато пляска органов в животе так и не прекратилась. Дышать получается с трудом, на каждом выдохе горло сжимается в спазме, сворачивающем пищевод. Глаза жжет пелена соленой влаги, но я как могу сглатываю рвущиеся наружу рыдания и продолжаю ковырять кнопку лифта. Ускользают последние минуты. Я слышу громкие всхлипы и хриплый смех Рубаки, эхом разносящиеся с открытого холла этажом ниже. И вот, лифт уже взмывает вверх, унося трибутов Одиннадцатого на крышу. Подходит очередь нашего этажа. Пора прощаться. Наши стилисты со своими подопечными появляются вовремя. Их нестройные шаги звучат в такт рваным толчкам моего сердца, пепелящегося от страха и горя. – Кискисс, – я вздрагиваю, когда руки Гейла первыми заключают мое слишком податливое тело в тесные объятия. Пытаюсь обнять его в ответ, но выходит паршиво. У меня просто не хватает сил, и я лишь слабо цепляюсь за его плечи. Но сил Гейла с лихвой хватает на нас обоих. Мне жарко, мне больно. Я чувствую, как рукав его рубашки становится мокрым под моей щекой. – Ну, – на выдохе произносит Гейл, аккуратно отстраняя меня. – Прощай? Я смотрю на его гладко выбритое лицо, кривящееся в натянутой улыбке, и сердито бью друга кулаком в грудь, хотя выходит из этого скорее неуклюжее касание. – Не дури, понял? – язык заплетается. Гейл выдавливает усмешку и легко пробегается пальцами по моим волосам, а потом быстро целует в губы. Я даже не задумываюсь о том, что нас все видят: поцелуем влюбленных людей это уж точно не назовешь. Вот и все прощание. Меньше минуты. Гейл спешно обнимается с Эффи и даже пожимает руку Хеймитчу. Ментор похлопывает его по плечу и они молча кивают друг другу. Я не успеваю задуматься о том, с чего вдруг эти двое прощаются будто старые приятели, как двери лифта предательски распахиваются. Цинна заходит в кабину первым и Гейл следует за ним. Они встают у задней стены в ожидании еще двоих. По затылку разбегается волна колючих мурашек, когда я наконец осмеливаюсь взглянуть на Пита. Я тяну к нему дрожащие руки и через мгновение падаю в объятия любимого, ныряя в бездну чувств, кружащих голову и разрывающих сердце. Пит держит меня крепко и почти успокаивающе поглаживает мою спину. Я издаю мокрый смешок ему в грудь: он отправляется на арену, а успокаивать приходится меня. – Пит, – я слегка отстраняюсь, начав паниковать, ведь через несколько секунд мне придется его отпустить. Сердце заходится в еще более бешеном ритме, не забывая больно спотыкаться. Пит опускает голову, пряча помутневший взгляд голубых глаз, и я замечаю, как его нижняя губа чуть вздрагивает: – Пора. Я перестаю дышать, словно после сильного удара. Просто замираю и со всей силы сжимаю дрожащими пальцами предплечья Пита, будто давая ему понять, насколько мне больно и страшно. В мыслях взмывают десятки невысказанных признаний и обещаний, но в этот момент я могу выразить их лишь одним способом. Немая дрожь охватывает все тело, когда мы в последний раз обнимаем друг друга взглядами, а затем Пит наклоняется и целует меня. Между нашими губами – соль, я собираю ее языком и едва не начинаю хныкать. Еще никогда наши с Питом поцелуи не делали мне так больно. И затем еще больнее, когда поцелуй прерывается и тепло объятий сменяется колючим холодом, врывающимся прямо в грудь. Я беспомощно смотрю, как Пит быстро и молча прощается с Эффи и Хеймитчем, а затем проходит в лифт и встает между Гейлом и Порцией, которая сразу же хватается за его руку. От этого жеста меня едва не начинает выворачивать наизнанку, словно я проснулась от страшного кошмара и поняла, что творится он наяву. За спиной уже откровенно рыдает Эффи. Хочу заткнуть уши, но не могу пошевелиться. Гейл и Пит. Я бросаю последний взгляд на каждого, а затем добрая часть моего сердца исчезает вместе с ними, шипя, как закрывающиеся двери лифта.

***

Четыре. Столько планолетов один за другим я провожаю взглядом, пока они не скрываются из виду за цепью гор. Они увозят трибутов туда, где погибнут все, кроме одного. А то и всех перебьют, чтоб не повадно было за ягоды хвататься. На расстоянии полета – арена, подготовленная профессиональными убийцами, которые никогда в своей жизни не пачкали руки кровью по-настоящему. Но на фантазию они не скупятся. Я прокручиваю в голове варианты локаций, которые могут ждать трибутов в этом году: пустыня, руины, болота, а то и вовсе какие-нибудь пещеры и подземелья, полные крыс-переродков. На юбилейные игры наверняка придумают что-то извращенное, тут уж можно не сомневаться. В прошлом году мне повезло с ареной: лес я знала с детства. Гейлу такой расклад был бы тоже на руку, но повторяться распорядители не любят. А Пит… Трудно сказать, какие условия могли бы стать для него преимуществом. Пит достаточно силен, умен, хитер, да и ножом отлично управляется. А у меня есть дурная привычка его недооценивать. При мыслях о Пите, мой живот сводит от слишком непозволительного в этот момент чувства, и я со всей силы сжимаю дрожащие руки в кулаки. Такие сладкие воспоминания о нём тянут за собой неподъемную авоську, полную страхов и боли. Я сажусь на пол и обнимаю себя руками так крепко, насколько хватает сил, будто иначе я просто сломаюсь и рассыплюсь пеплом по холодному полу. Огненная Китнисс наконец-то горит. И мой враг нашел способ обратить мой огонь против меня самой. Стоило лишь забрать тех, кого я люблю и заставить меня смотреть на то, как они сражаются на арене и умирают. Я вздрагиваю от неожиданности, когда на мое плечо опускается тяжелая ладонь. Утопая в вязком болоте своих мыслей и эмоций, я даже не услышала шагов за спиной. – Сколько еще? – хрипло спрашиваю я, когда Хеймитч неуклюже опускается рядом. – Сорок минут. Я молча киваю и продолжаю сверлить горы взглядом, словно вот-вот смогу увидеть арену через десятки километров отсюда. Хеймитч не пытается вновь заговорить, просто сидит рядом, сжимая в руках непочатую бутылку виски. Откроет он ее только после первой партии пушечных выстрелов. Об этой своей старой традиции Хеймитч разболтал как-то по-пьяни: обычно все его подопечные погибали в первые минуты после старта, а все происходящее после его уже не слишком волновало. Ментор напряженно сопит, нарушая свинцовую тишину. А я ловлю себя на мысли, что мне приятна его компания в этот момент. Тем более трезвый Хеймитч – явление не такое уж и частое. – Ты попрощался с ним? – тихо спрашиваю я. – Вчера, – кивает ментор, понимая, что я имею ввиду вовсе не утренние объятия у лифта. – А ты? Неопределенно повожу плечами, не желая снова воскрешать в голове последние слова, прикосновения и поцелуи. Но жар предательски охватывает тело, мне становится душно и неуютно. Я встряхиваю головой и до боли прикусываю нижнюю губу. – Послушай, Китнисс, – начинает было Хеймитч, не обращая внимания на мое неловкое ерзание. – Если вздумаешь сказать, что все будет хорошо, я тебе врежу, – фыркнув, грубо отрезаю я. – Не надо меня успокаивать. – Да я, в общем-то, и не планировал, – невесело усмехается ментор. – Ты уже не маленькая девочка и прекрасно все понимаешь. Я поворачиваюсь к нему и несколько секунд пристально всматриваюсь в серые глаза ментора, словно пытаясь прочесть его эмоции. И только в этот момент мне приходит в голову то, о чем раньше я не слишком задумывалась, ведь чужие чувства слишком часто волновали меня в последнюю очередь. – Ты тоже боишься его потерять, – я с трудом сглатываю ком в горле, пытаясь вымолвить его имя. – Пита… Хеймитч глубоко вздыхает и отводит хмурый взгляд. – Прости, я совсем не думала об этом. – Знаешь, – ментор прочищает горло. – Он ведь единственный, кто так обо мне заботился в последнее время. Я подавляю в себе слабую волну возмущения, ведь я тоже забочусь о нем по-своему: таскаю запрещенный алкоголь, делюсь свежей дичью. Но Хеймитч сейчас говорит вовсе не об этом. Я никогда не выводила его из запоев, не готовила ужин и не сидела с ментором часами за разговорами или игрой в шахматы. Все это делал Пит за нас двоих. Он – его семья, ведь своей собственной у Хеймитча нет давно, а у Пита от этого слова лишь одно название. – Сын, – киваю я. – Он тебе как сын. – Может быть, – пожимает плечами Хеймитч. – Сын, племянник… Не важно. Просто Пит хороший парень, и все тут. И мне невдомек, как такой человек вообще мог появиться и выжить в этом дерьмовом мире. – Может для того, чтобы его изменить, – нервно усмехаюсь я, и мы оба с минуту давимся этими рваными полу-смешками. Хеймитч приподнимает бутылку, слегка болтает ею, глядя на свет сквозь медовую жидкость. – Гейл тоже хороший, – тихо говорю я, упираясь подбородком в колени. Прикрываю глаза, воскрешая в памяти лицо своего друга. Это невыносимо и слишком нечестно – ставить двух любимых людей на противоположные чаши весов. – Хороший, – кряхтит Хеймитч. – Они оба не заслуживают всего этого. Никто не заслуживает. Но Гейл сам ввязался в эту кашу. А у Пита выбора особо не было. – Мог не вызываться добровольцем, – снова фыркаю я. – Он не доверил мне спасение твоей шкуры, солнышко. Не хотел сидеть и смотреть на все через экран. Так уж вышло, что твою жизнь Пит ценит больше своей. – Они оба дураки. – Именно. А мы должны сделать все, чтобы этим дуракам помочь. Так уж вышло, что мы вчетвером оказались в одной связке. На арену выйдут двое, но наши жизни больше зависят от другой игры. В случае смерти Пита, Хеймитч лишится той жалкой семьи, которую мы для него представляем. На меня здесь можно уже не рассчитывать, потому что осколки прежней Китнисс не удастся собрать никому. А то и вовсе не придется. Сноу наверняка захочет от меня избавиться, и устроить это легче легкого. Я даже могу представить красочные заголовки экстренных новостей: “Несчастная влюбленная из дистрикта Двенадцать покончила с собой, не выдержав горя потери”, “Огненная Китнисс погасла вслед за любимым”. Мою славную кончину вполне могут организовать прямо здесь, в Капитолии, чтоб наверняка. Яд, перерезанные вены, а то и вовсе горсть проклятых ягод – найдут самый красивый и даже романтичный способ, можно не сомневаться. А на пухлую белую розу в мертвой руке никто и внимания не обратит. Даже Хеймитч может случайно упиться до смерти. Гейл еще на арене случайно попадется в хитроумную ловушку распорядителей ближе к финалу. И тогда президент добьется своего: не останется ни одного человека, которому хватит духу публично противостоять колесу системы. А время сотрет наши имена с уст уже к следующим играм, превратив нас в призраков. Пламя сопротивления погаснет, не успев разгореться как следует. Хеймитч прочищает горло и снова смотрит на меня, и теперь его взгляд настолько серьезен и почти сердит, что мне совсем не хочется слышать, что ментор хочет сказать. – Мне нужно, чтобы ты держалась, Китнисс – его голос становится хриплым и низким. – Ты должна быть готова ко всему и выполнять свою работу. – Работу? – шепотом переспрашиваю я. – Неважно что там происходит, неважно что ты видишь. Хочешь плакать – плачь, кричать – кричи. Но ты не имеешь права убегать. Даже если твоего друга детства выпотрошат как ягненка. Даже если Пит... Слова Хеймитча парализуют меня, но я все же собираю всю свою силу, чтобы двинуть кулаком по челюсти ментора, заставляя его замолчать и не произносить такие страшные вещи. Воображение быстренько подыгрывает старому пьянице и уже воскрешает в уме самые кровавые картины. Хеймитч кряхтит и ощупывает челюсть, слегка двигая ею из стороны в сторону. Сквозь звон в ушах я слышу тихое бульканье. Едва держусь, чтобы не врезать снова, когда понимаю, что ментор давится смехом. – Думаю, мы поняли друг друга, солнышко. Он с трудом поднимается на ноги и протягивает мне руку. Время пришло.

***

В спонсорском центре сегодня аншлаг. Я задыхаюсь от ядовитой смеси ароматов парфюма нескольких сотен капитолийцев. Хеймитч грубо проталкивается к нашему столику, волоча меня за собой. Я спотыкаюсь на каждом шагу и стараюсь ускользнуть от чужих прикосновений. Рой голосов царапает слух. Меня поздравляют с играми, а я едва держусь, чтобы не плюнуть в каждое улыбающееся лицо. Словно неживую куклу, ментор сажает меня на низкий белый диванчик и хватает две рюмки с подноса проходящего мимо официанта. – Пей, – он протягивает мне одну из рюмок. Я морщусь и отрицательно мотаю головой. Тошнота подкатывает к горлу от одной только мысли об алкоголе. – Это “Жидкая бодрость”, – закатывает глаза Хеймитч. – Специальный напиток для менторов. Чтобы не чувствовать усталость и держать себя в руках. Пей, потом еще спасибо скажешь. Тут уж я не раздумываю, дрожащими руками хватаю рюмку и залпом выпиваю содержимое. Вязкая сладость оседает на языке. По телу мгновенно прокатывается волна тепла, а перед глазами в течении нескольких секунд пляшут разноцветные искры. Все вокруг вдруг начинают суетиться. Я напряженно наблюдаю, как точно по центру зала поднимаются четыре огромных экрана, обращенных в разные стороны так, чтобы у каждого в помещении был удобный обзор. На нашем менторском столе из потайной ниши также появляются два маленьких экрана с сенсорным управлением. С их помощью мы сможем следить за своими трибутами независимо от общей трансляции. Думаю о том, что сейчас происходит в подвалах под ареной. Цинна наверняка дает последние советы Гейлу, а Порция едва сдерживает слезы, чтобы не тревожить Пита еще больше. Через считанные минуты стилисты будут смотреть, как платформы поднимают их трибутов на поверхность. Я впиваюсь ногтями в кожу на запястьях и царапаю ее, пока Хеймитч не хватает меня за руку и не сжимает до хруста в костях. В это мгновение зал оглушают раскаты торжественного гимна Капитолия, и я уже не различаю, от чего трясет мое тело: от страха или слишком громкого звука. Скорее все вместе. Гимн заканчивается, и из динамиков раздается бодрый голос ведущего Голодных игр Клавдия Темплсмита. – Дамы и господа, добро пожаловать на Квартальную бойню! Я вижу улыбки на разукрашенных лицах капитолийцев. Я вижу их детей в нетерпении подпрыгивающих в центре зала. Как счастливы они наблюдать за проливающейся кровью. – Начинаем Семьдесят пятые Голодные игры! Экраны оживают, и я буквально слепну, наблюдая за сменой кадров, в которых нам бегло представляют арену. Белый. Он повсюду. Все белое! Снег. Капитолийцы восторженно аплодируют, а я испуганно цепляюсь за руку Хеймитча, который выплевывает ругательство. Аплодисменты будто по команде смолкают, и тогда начинается отсчет. Шестьдесят. Трибуты. Все одеты в белые комбинезоны. Сорок. Снег. Он крупными хлопьями сыплется на их лица. Двадцать. Гейл. Он ненавидит зиму. Десять. Пит. На снежной арене человеку с протезом не выжить. Сигнал. Капитолийцы кричат. Игры начались. Я закрываю глаза.