Выбирай

Imagine Dragons – Dream

Я прекрасно знаю, Почему ты скрываешь от меня, Что на самом деле все так запутано. Но теперь я ухожу, Это был лишь наш сон, На самом деле, все так запутано. Но я хочу видеть сны, Я хочу видеть сны, Не мешайте мне видеть сны.

Нас будят затемно, когда свет железнодорожных фонарей еще прорывается яркими всполохами через толстое стекло, а горизонт спит, укутанный сонной темнотой. Тонкие пальцы ритмично барабанят по деревянной поверхности, заставляя Пита выскользнуть из постели. Лишенная его тепла, я ёжусь и утыкаюсь носом в соседнюю подушку, скрываясь под одеялом с головой. Веки мгновенно тяжелеют, а потревоженный сон вновь приветливо распахивает объятия, но я все же заставляю себя прислушаться к голосам, глухо пробивающимся сквозь мягкую ткань и пышный слой теплого пуха. – Пит, доброе утро! – бодро стрекочет наша капитолийская сопроводительница. – Кажется, сейчас еще ночь, Эффи, – подавив зевок, отвечает Пит. – Знаю, знаю! Прости, что не предупредила вчера, но я и сама не знала, что так выйдет, – тараторит женщина. – Меня подняли еще раньше, аж час назад! Представь моё удивление! Пальцами поддеваю одеяло, приоткрывая себе небольшую щелочку. Яркий свет коридора темнотой купе очерчивает силуэт Пита в дверях. За ним маячит ярко-оранжевый парик и уже разукрашенное лицо Эффи. – Почти представляю, – бормочет Пит. – Так что случилось? – Мы прибываем в Капитолий через два часа, – спохватываясь, поясняет Эффи. – Два часа? Разве мы не должны были приехать только к полудню? – Ох, понятия не имею, что произошло! Поздно вечером машинисту пришла измененная программа маршрута. Подробностей я еще не узнавала, столько дел с утра, столько дел! Как они могли так резко переменить планы, это ведь удар по расписанию! – Все будет в порядке, – улыбающимся тоном отвечает Пит. – Никто не справится с этой проблемой лучше тебя. Это те самые слова, которые нужны были Эффи, чтобы успокоиться и сбросить с плеч мнимую суету. Она выдыхает и вскидывает подбородок. – Верно. Приводи скорей себя в порядок. Для нас уже накрывают завтрак. Мне еще нужно разбудить Гейла. Где бродит Китнисс – не представляю. Похоже, бедная девочка опять мучается кошмарами. – Все в порядке, Эффи, Китнисс у меня. Женщина издает удивленный возглас и начинает что-то тихо тараторить – я её уже не слышу. Пит также тихо возражает ей в ответ, а потом закрывает дверь, и каблучки Эффи уже стучат по полу по направлению к купе Гейла в другом конце вагона. Я скорее зажмуриваю глаза, когда Пит присаживается на край постели и осторожно стягивает с меня одеяло. Его пальцы, едва касаясь, пробегаются по моему виску, волосам, а потом он чуть склоняется ко мне и дыханием щекочет мою щеку: – Китнисс, просыпайся. Я недовольно соплю и, потершись кончиком носа о его ладонь, открываю глаза. Не пытаясь делать вид, что проспала их разговор с Эффи, смотрю на Пита сквозь ночную пелену мрака, а он смотрит на меня. Я поглаживаю тишину между нашими переплетенными пальцами. – Вот и всё, – вырывается у меня. Последняя ночь за границами Капитолия, последние минуты наедине, прежде чем начнется обратный отсчет до Игр. Кто-то из нас вернется в Двенадцатый не в комфортабельном купе, а в плотно закрытом тесном ящике. Но трупам комфорт без надобности. – Всё, – шепотом повторяет Пит. Он отпускает мою руку, но лишь для того, чтобы проскользнуть ладонью под мой затылок. Я приподнимаюсь ему навстречу, когда Пит склоняется к моему лицу. Его губы целуют меня печалью и чем-то еще более горьким. Прощанием. Не хочу. Не могу. Я отстраняюсь, судорожно выдыхая. Сердце неслышно протестует, глухо ударяясь о грудную клетку. Пит отворачивается и, отодвинувшись к краю кровати, прикрывает глаза ладонями. Вздох опускает его плечи. – Пит? – я несмело тянусь за ним, но глухой голос заставляет меня замереть. – Тебе лучше уйти до того, как встанут остальные. Остальные. Гейл снова врывается в наше уединение без стука. Мне становится неуютно. И холодно. Я отползаю к стене и подтягиваю колени к груди. – Плевать. – Эффи уже отчитала меня, – усмехается Пит, снова поворачиваясь ко мне. – С каких пор тебя волнует мнение Эффи? – огрызаюсь я. – Китнисс, – его тон не обещает слов любви. Пит явно собирается сказать то, что мне вряд ли понравится. – Осталась неделя. – Я знаю, когда начнутся Игры, Пит. Я борюсь с желанием соскользнуть с постели и броситься к двери. Прочь из этого купе, где Пит хочет вернуть меня в реальность. Но почему-то все же остаюсь ждать приговора. – Нам стоит перестать притворяться, будто мы не понимаем, что нас ждет. Дрожащие пальцы теребят край одеяла. Я молчу. Лгать самим себе действительно нет никакого смысла. Но соглашаться с правдой прямо сейчас я тоже не хочу. – Скорее всего, с арены я не вернусь, – продолжает Пит, опустив голову. – Я не говорю, что сдаюсь. Но на этот раз шансы невелики. А тебе… Тебе нужно будет жить дальше. – Почему у меня такое ощущение, будто ты пытаешься меня бросить? – горько усмехаюсь я. Пит молчит. Похоже, я попала в точку его правды, бьющей меня прямо под дых. Так нельзя. В глазах жителей Панема мы – жених и невеста, и я прячусь за этой мыслью, не позволяя себе думать о молчаливом союзе, связывающем нас крепче любых обещаний и клятв на публику. Мы друзья. Мы любовники? Теперь уже вряд ли. – Не стоит слишком привыкать ко мне сейчас. Знаю, ты справишься, но так будет чуть проще. Оставь всё в прошлом, без сожалений и чувства вины. Пит грустно улыбается, но он не жалеет себя. И сейчас мне хочется ударить его, чтобы стереть эту боль, изгибающую мягкие губы, которые с отчаянной нежностью целовали меня сегодня ночью. – Нет, – я быстро качаю головой и, выскользнув из постели, бросаюсь к двери. Яркий свет слепит глаза, щиплющие соленой влагой. Я до боли растираю их ладонью, мысленно уговаривая себя не плакать. Слезы мне сейчас не помогут. Босиком и в одной пижаме я несусь в сторону вагона-ресторана, потому что уверена – Хеймитч не покидал его со вчерашнего вечера. И правда, ментор похрапывает в обнимку с бутылкой темной жидкости. В воздухе стоит удушливый запах перегара и блевотины. Служащие с хмурыми лицами и сморщенными носами кружат вокруг стола с тряпками, а один бедолага и вовсе рискует, пытаясь растормошить Хеймитча, но тот лишь всхрапывает громче. Я беру со стола графин с водой и щедро опрокидываю все его содержимое ментору на голову. Тот вскакивает, размахивая руками и извергая поток грязных ругательств. К счастью, ножа у него с собой не оказывается. – Совсем рехнулась? – сплевывает Хеймитч. – Пора продрать глаза, Хеймитч, – я забираю бутылку у него из-под носа, за что ментор награждает меня взглядом, полным мимолётной ненависти. – Пьяный, ты мне не помощник. – А мне нравится твой решительный тон, детка, – усмехается он, шлепаясь обратно на стул. – Ты ведь не просто так решила устроить мне душ среди ночи? – Мы будем в Капитолии через два часа. Приведи себя в порядок. – Мне и так хорошо. А ты вполне неплохо смотришься в этой пижаме. Я пропускаю его слова мимо ушей, сосредоточившись на своем запоздалом решении, которое прямо сейчас собираюсь озвучить ментору. Это следовало сделать еще в первый день в поезде, но я, как всегда, облажалась. – Наш уговор больше не действителен, – уверенно выдаю я, когда мы с ментором остаемся наедине. Хеймитч несколько секунд всматривается в мое лицо, а потом разражается хохотом. Раздумываю не выплеснуть ли на него еще воды, но ментор довольно быстро успокаивается. – Сообразила, детка? – смахивая слезы, ухмыляется он. – И что же тебя привело к этому? Поняла, наконец, что парень и правда умрет? Умрет. Это слово сдавливает грудь, мешая дышать ровно. Мне бы злиться на Хеймитча за его откровенное издевательство, но сейчас я могу злиться только на себя. Так быстро поддавшись давлению ментора, я со своим трезвым расчетом была готова отправить Пита на верную смерть без любой поддержки, ради Гейла и его семьи. И это только моя ошибка. Они оба заслуживают равных шансов. Поглядываю на бутылку в своих руках. В первый и в последний раз, когда я напилась вместе с Хеймитчем, меня накрыло странно-обжигающим чувством – безразличием. Поэтому Хеймитч пьет? Так легче справиться со всем этим кошмаром? Следовало бы напиться до беспамятства, но только алкоголь не отправляет в мир, где все чуть проще, он просто прячет настоящий в тошнотворной пелене. – Пит сам не верит в свои силы, – тихо произношу я. – Нет, – фыркает Хеймитч. – Он не верит в тебя. – О чем ты? – Ты думала, что своими ночевками в его купе собьёшь Пита с толку? Он прекрасно понимает, что ты хочешь, чтобы с арены вернулся Гейл. – Но я не хочу, чтобы Пит погиб! – гневный вскрик дрожит слезами на кончиках ресниц. – Зачем ты делаешь из меня монстра, Хеймитч? Зачем заставляешь выбирать между ними? Это нечестная игра! – А разве не так ты поняла, что Пит тебе небезразличен? – спрашивает Хеймитч, чуть склоняясь в мою сторону. – Тебе не доставало побольше чувствительности в его отношении, солнышко. Капитолий должен верить твоим страданиям. Каждый должен поверить, что ты отправляешь на арену своего жениха, горячо любимого жениха, и рискуешь потерять его. И кузена. Все должны сочувствовать тебе. Так вот чего хотел Хеймитч: задеть мои чувства, растормошить эмоции, которые я всегда старалась прятать ото всех, даже от себя. Он готовил меня к моим собственным Играм, к роли страдающей невесты, безостановочными слезами вытягивающей деньги из спонсоров. Жестоко и расчетливо. Вероятно, мы со старым ментором похожи куда больше, чем мне казалось раньше. – Бездушный ублюдок, – цежу ядовитые слова сквозь зубы. – Я тебя ненавижу. – Да мне, в общем-то, плевать, – разводит руками Хеймитч. – Бутылку только верни. Капитолий встречает нас пустым перроном и безлюдными улицами, кутающимися в едва теплящиеся предрассветные сумерки. Похоже, новость о раннем приезде трибутов Квартальной бойни по какой-то причине осталась скрытой от горожан, и сейчас они все высыпаются после шумных вечеринок, пропуская любимое веселье. У дверей вагона нас встречают лишь двое охранников и один сонный репортер, явно наспех разукрасивший лицо неровными мазками голубой и зеленой краски. Гейл хмурит лицо, с неприкрытым отвращением гладя на капитолийца, за что Хеймитч пинает его сзади по ботинку и велит улыбаться – хмурым лицом любовь спонсоров не завоюешь. Я прячусь за спинами остальных, но и меня ментор не оставляет без внимания, подталкивая к Питу. Хеймитч дает понять – пора начать наш небольшой, но ставший более реалистичным, спектакль. Мне становится тошно, потому что знаю – Пит расценит это, как очередную игру, но только так я могу помочь ему. А слезами жалости к себе, к нему и нам обоим можно будет захлебнуться позже, спрятавшись от всего мира под одеялом. Я протягиваю руку к Питу и несмело касаюсь его ладони, словно спрашивая разрешения: – Еще разок? – шепчу я, опуская голову под его вопросительным взглядом. Но Пит, вопреки ожиданиям, не берет меня за руку. Я поджимаю губы от обиды, но в следующую секунду оказываюсь прижатой к его телу. Рука Пита обвивает мою талию, и мы так и идем в обнимку до самой машины. Вспышка камеры не ловит ни одной улыбки на наших лицах – нам с Питом нечему улыбаться. В ожидании разлуки мы уже не станем притворяться счастливой парой. Пусть все смотрят, пусть знают, что наше несчастье – дело рук Капитолия. В машине никто не произносит ни слова, лишь изредка слышатся зевки – организм требует вернуть украденные часы сна. Спящий город ярким пятном проносится за окном и замирает звенящей тишиной у парадных дверей Тренировочного центра. Как только поднимаемся на свой этаж, Эффи велит всем лечь отдыхать, ведь на Параде трибуты должны выглядеть полными сил, а не сверкать мешками под глазами. Никто и не думает с ней спорить, и мы разбредаемся по своим комнатам. Моя новая комната ментора ничем не отличается от прежней, перешедшей Гейлу – те же стены, покрытые серой структурной штукатуркой, массивные плафоны светильников, свисающие прямо с потолка на длинной подвеске из хрустальных шариков, абстрактные картины на стенах, выполненные в лазурных тонах. Вымотанная и обессиленная, я опускаюсь на кровать, застеленную мягким серебристым пледом. Откинув его, заползаю под теплое одеяло и тянусь к светильнику. Щелчок, и комнату окутывает мягкий сумеречный свет. Понимаю, что выспаться мне не удастся – моё лучшее лекарство от тревоги сейчас лежит в такой же постели в другом конце пентхауса. Но я на всякий случай плотнее укутываюсь в одеяло и накрываюсь им с головой, чтобы не видеть, что Пита нет рядом. Мои разноцветные птицы кружат вокруг меня, отчего в глазах едва не начинает рябить. Их тонкие голоса звучат слишком громко в этом небольшом помещении, и я с трудом заставляю себя не затыкать уши. Надежды на то, что меня, как ментора, не станут подвергать косметической экзекуции – рухнули, едва закончился завтрак. Все мои протесты были отклонены – я по-прежнему остаюсь в центре внимания, будучи одновременно ментором, невестой одного и сестрой второго трибутов. Весьма незавидная участь. Вения, Флавий и Октавия без умолку обсуждали эту новость пару часов кряду, не забывая при этом издавать горькие возгласы сочувствия и смахивать слезы, размазывая грим по щекам. Я же топила злобу в молчании – их сожаление ничего не стоит. Как только протрубит гимн и начнется обратный отсчет, мои разноцветные друзья приникнут к экранам телевизоров с нескрываемым восторгом. Как бы не любили нас с Питом, Голодные игры они любят больше. Но при всей беззаботности моей команды подготовки – свое дело они знают четко. Волосы убраны в прическу из переплетенных между собой крупных и мелких кос, а макияж, кажется, кричит моей внутренней трагедией – серые глаза окутаны угольными тенями, нанесенных точными мазками, словно крылья птицы. Оглядывая себя в зеркале, я не могу избавиться от ощущения, будто через час мне самой придется подняться на колесницу и прокатиться по площади в качестве трибута, ведь усилий на меня потрачено явно не меньше. С Цинной я еще не виделась, однако, без сомнений – на мне его творение. Литой комбинезон со свободными брюками, сужающимися к лодыжкам, и обтягивающим верхом с длинными рукавами. Черная ткань костюма искрится на свету, словно уголь на солнце – шахтерская тематика Двенадцатого дистрикта нашла отражение и в моем наряде. Сейчас Цинна работает с Гейлом, но о своей прежней подопечной он позаботился, не жалея сил. За час до церемонии открытия из Центра подготовки меня забирает Хеймитч, и мы вместе отправляемся на зрительские трибуны, где уже кипит оглушительный гул голосов собирающихся зрителей. Перед сектором, отведенным специально для менторов, открывается беспокойное разноцветное море – кажется, будто каждый капитолиец поставил себе цель: выбрать наряд из самого сочного и режущего глаза оттенка. Я опьяненно покачиваюсь в шумном реве толпы и буйстве красок, не обращая внимания на чьи-то приветствия и чужие руки на моем плече. Но Хеймитч не дает мне впасть в дезориентацию окончательно, упорно ведя меня за руку к нашим местам. Минуты тянутся нестерпимо долго, и я уже готова утонуть в беспамятстве, захлебнувшись нервной тошнотой, когда стрелка часов на Круглой площади, наконец, доползает до цифры шесть. Динамики взрываются оглушительными нотами гимна, а на огромных экранах, установленных вдоль трассы, появляется президент Сноу, поднявшийся на балкон, откуда будет приветствовать трибутов этого года. Гимн заканчивается резкими аккордами, без паузы сменяясь другой торжественной музыкой, и все взоры устремляются к первым колесницам, выкатывающимся под теплые лучи закатного солнца. Экраны мгновенно переключаются, и теперь на них появляются трибуты. Я едва не разражаюсь истеричным смехом, глядя, как многие стилисты в этом сезоне попытались украсть идеи Цинны, добавляя «горящие штрихи» в свои творения. Зрители, кажется, не против, они пронзительно кричат и свистят, машут руками и пы­та­ют­ся до­кинуть цве­ты до учас­тни­ков Парада, но не расстраиваются, когда колеса и копыта лошадей безжалостно давят нежные бутоны. Сейчас трибуты представляются разукрашенными клоунами, облаченными в сияющие золотые доспехи, в костюмы работников электростанции, усеянными кучей мелких лампочек или почти голые, лишь с сетью, завязанной в районе паха. Первый, Второй, Третий, Четвертый… Я нервно стучу каблуком по полу. Почему они едут так медленно? Десятый, Одиннадцатый… Двенадцатый. Разноцветное море в один миг взрывается восторженным визгом, сотрясающим трибуны. Все вскакивают со своих мест, тыча пальцами в конец колонны. В этом сезоне Двенадцатый снова в фаворитах. Теперь все экраны переключаются только на последнюю колесницу, и даже сами трибуты других дистриктов не могут отвести взгляда от соперников. А я, кажется, просто перестаю дышать, моргать и замечать что-либо вокруг, глядя лишь на Пита и Гейла, от ног до шеи окутанных... черным огнем.