Выбирай

UNKLE - Set No Sun Пустой стул и нетронутые приборы прожигают призрачную дыру где-то под ребрами. Я в очередной раз кошусь на свободное место за столом и приказываю себе дышать ровнее. Порция бросает на меня обеспокоенный взгляд, на что выдавливаю слабую улыбку. Все будет хорошо, она обещала. Голоса в столовой вибрируют эхом злобы, врезаясь в удрученный перезвон вилок и ножей. Перепалка, вспыхнувшая в самом начале ужина, не утихает уже третий десяток кругов минутной стрелки по циферблату квадратных часов. – Морфлингисты – единственные трибуты, которых соперниками толком и не назовешь, – рассерженно фыркает Хеймитч, косясь на Гейла. – Они спрячутся, пока все остальные будут сколачивать союзы. Все еще хочешь поиграть в одиночку? Выстоишь против двоих, троих профи? – Я быстрее сдохну, если доверюсь хоть одному из них, – цедит сквозь зубы Гейл. Я с силой сжимаю вилку в руке. Хочется прикрикнуть на обоих, чтобы замолчали и закончили, наконец, этот глупый спор, из которого ни один не выйдет победителем. Хеймитч от своей тактики не отступится, а Гейл так или иначе сделает по-своему. – Баран, – сплевывает ментор. Стул едва не падает, когда он резко поднимается из-за стола. – Рвешься сдохнуть поскорее – валяй. Моя работа с этим кончена. – Хеймитч, – укоризненно произносит Эффи. – Допью у себя. Пелена густого напряжения не растворяется, когда Хеймитч выходит из столовой в компании бокала и непочатой бутылки виски. Гейл поворачивается ко мне в очередной попытке поймать мой взгляд, но я снова опускаю глаза, ощущая, как стыдливый румянец припекает щеки. Кажется, если посмотрю на него, он сразу все узнает. Узнает и возненавидит меня. Не за измену – мы никогда не давали друг другу никаких обещаний. За предательство – я дала Гейлу ложную надежду, а затем вырвала её безответным поцелуем. – Ты в порядке, Кискисс? Я вздрагиваю. Ласка, с которой Гейл произносит мое шутливое прозвище, словно рассекает душу хлыстом. В груди отчаянно и до крови скребется чувство вины. – В порядке, – неожиданно резко отвечаю я. – Тебе стоило бы поменьше грубить Хеймитчу. – Я думал, ты против этой затеи с союзниками, – хмурится Гейл. – Дело не во мне, – я упорно избегаю пристального взгляда серых глаз. – Хеймитч опытнее, и он пытается помочь тебе, а не угробить! – Что-то не слишком хорошо у него это раньше получалось. – Он вытащил нас с Китнисс. Обоих. Жар тесно окутывает мое тело. Я слепо рассматриваю содержимое своей тарелки, боясь поднять голову и хотя бы взглянуть на него. Колени гудят от напряжения, и я свожу их, сжимая до онемения в мышцах. Эффи начинает ворчать об опоздании, когда Пит садится за стол. – Извини, Эффи, – устало выдыхает он. – Я ждал, пока подействует обезболивающее. Не хотелось, чтобы меня стошнило прямо здесь от головокружения. Я резко поднимаю голову. Сердце глухо взбрыкивает, когда наши взгляды на миг пересекаются. Но всего лишь на миг, потому что Пит сразу отворачивается к блюду с фруктами. Однако я успеваю заметить ссадину на его левой скуле. – Что у тебя с щекой? – спрашивает Порция. – Тот верзила из Четвертого неслабо его приложил, – отвечает Гейл за Пита. – Ерунда, – мрачно отмахивается мой жених. – Вы подрались? – охает Эффи, складывая ладони на груди. – Пит, о чем ты думал? Вас могли наказать! Пит рассеянно пожимает плечами. На продолжение этой беседы он явно не настроен, отчего чувство тревоги прокрадывается по моим венам, отравляя тело колючим онемением. Что-то не так. – Мы все сегодня дрались, – объясняет Гейл. – Поправка к правилам от новых распорядителей. Тренеры теперь устраивают спарринги между трибутами. – Но это всегда было запрещено, – хмурится Цинна. – С чего им менять правила? – Это неприемлемо! – всплескивает руками Эффи. – Где Хеймитч? Зовите его сюда, срочно! Безгласая девушка торопится исполнить приказ и быстро выходит из столовой, где снова воцаряется шумный хаос. Эффи со стилистами наперебой возмущаются о новых правилах. Спрятав руки под столом, я заламываю похолодевшие пальцы. Невольно представляю здоровяка Джефа, нападающего на Пита с остервенелым оскалом на лице. В этот момент смысл нового правила становится мне предельно ясным. – Они заранее сталкивают их лбами, – сдавленно произношу я. – Чтобы трибуты так возненавидели друг друга, что это действительно будет настоящая… – Бойня, – заканчивает за меня Хеймитч, возвышающийся над оранжевым париком Эффи. – Верно, солнышко, это будет сочная, кровавая бойня. Мне становится плохо. В желудке набухает тошнота. Вилка слишком громко звенит в повисшей тишине, когда я бросаю ее на тарелку и вылетаю из-за стола. Мне срочно нужен глоток воздуха. Вздох облегчения выбрасывает густой кислород из легких, как только я оказываюсь на крыше. Проходя к парапету, встряхиваю и тяну руки, пытаясь сбросить нервное оцепенение, гудящее в конечностях. Казалось, хуже быть уже не может: Гейл и Пит отправляются на Квартальную битву, и кто-то из них домой уже не вернется, а то и оба. Сознание, все еще сомневающееся в реальности этого ужаса, испуганно прячется, кутаясь в отведенное до старта время. Тик-так. Время еще есть. Но теперь эта иллюзия, что все случится когда-то и, может, даже не с нами, рушится. На самом деле игры уже начались. Распорядителям не терпится насладиться ядовитым ароматом крови, пущенной злобой и ненавистью. Такого не должно случаться. Мир не может стоять непоколебимо, пока души рушатся так легко, рассыпаясь в прах. Обнажив сущность жизни дистриктов, мы увидим лишь дымящиеся руины, а Капитолий за мили будет источать гнилое зловоние. Вот только реальность затухает в страхе, а фальшь купается во власти. Обращаю взгляд на запад, где снежные вершины гор, разрезая последние теплые лучи солнца, ровно чертят на небе свои тени. Тьма, ползущая с востока, леденит душу, подергивает сердце. Еще один день закончился. Шаг вперед – к смерти, к разрушению. Я подхожу вплотную к перилам и, приподняв руки, наклоняюсь вперед. Прохлада ласкает лицо, веки сами опускаются. Высота приглушает беспокойные звуки города. Я мысленно тянусь к тем горам на западе, к солнцу. – Пытаешься улететь? Открыв глаза, медленно опускаю руки: – У меня нет крыльев. – Ошибаешься, – слово смешивается с горьким смешком. Сердце отбивает учащенный ритм, пульс раздражающе дергает кожу на запястье. Он так близко, только обернись и протяни руку. Меня накрывает яркой смесью чувств: стыд, страх и что-то еще, медовым трепетом разливающееся под кожей. Кровь стучит в висках, напоминая назойливое тиканье. Секунды текут, наши последние секунды, и в этом времени нет места для страха и промедления, стыда и нерешительности. – Нарисуешь? – повернувшись, спрашиваю я. Пит действительно стоит близко, всего в паре шагов от меня. Свет небольших ночных фонарей, расставленных по периметру крыши, рассыпается по взлохмаченным волосам. – Вряд ли успею, – пожимает он плечами. Невидимая рука разбрасывает кипу белоснежных листов. Они разлетаются на ветру, царапая душу острыми краями, густая краска заливается в легкие, не давая дышать, тонкие карандаши один за другим вонзаются в сердце. Не успеет. Больше не нарисует. Изящные пальцы уже не нанесут точных мазков на холсты. Они покроются плотным слоем пыли, оставшись навсегда в доме, куда не вернется хозяин. Слишком живая фантазия толкает меня в спину, и я иду к нему. Дрожащими руками обвиваю шею Пита и прижимаюсь к груди, кажущейся такой горячей в остывшем вечернем воздухе. – Как ты себя чувствуешь? – вопрос опускается на шею, согревая кожу дыханием. На ответ нет сил. Язык вязнет в противоречивости ответов, застрявших в горле. Слишком хорошо, потому что ты рядом сейчас, и слишком плохо, потому что через несколько дней я окажусь на этой крыше одна, без теплых объятий и неловкого шепота. Но Пит спрашивает не об этом. Его пальцы чуть надавливают на поясницу, отчего живот начинают щекотать теплые искры. – Все в порядке, – вру я. Питу не следует знать подробности моих утренних тревог. Не выпуская из объятий, он чуть отстраняется и внимательно вглядывается мне в глаза. Его пальцы скользят по моей щеке, спускаются по шее. Сердце сжимается в понимании: это не нежность – сожаление. – Прости, – шепчет Пит. Я убираю руки с его шеи, и он мгновенно отпускает меня. Холод острыми мурашками покалывает кожу. – Не надо, – прошу я. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Но ты уже говорил, тогда, в поезде. И это не работает, понимаешь? – Китнисс, – выдыхает Пит. – Я всегда пытался защитить тебя, но вчера чуть не навредил сам. – Но не навредил, – возражаю я. – Разве? – его голос пропитан горечью. – Это ложь, Китнисс. Все, что происходит между нами навеяно моей ложью. Я опутал тебя этим, не дал дышать. Но настоящее было. До меня. Желание уйти жжет пятки. Я совсем не хочу говорить сейчас о Гейле. – Ваши отношения с Гейлом – это самое реальное, что у тебя есть. И если он вернется, я не хочу, чтобы что-то заставляло тебя оглядываться назад и чувствовать вину. Ты его, а он твой. Так было всегда. – Ты хочешь, чтобы я была с ним? – тихо хриплю я. Пит молчит. Нет, не хочет, но считает, что должна. Я разворачиваюсь и иду к лифту. Перед глазами все плывет. Едва различаю нужную кнопку и не убираю с нее пальца, пока двери не раскрываются на нашем этаже. Из столовой все еще сочится эхо голосов, но с меня общения на сегодня хватит. Слишком громко хлопнув дверью, я раздраженно трясу ногами, сбрасывая туфли. В комнате царит холодный полумрак. Стоит начать привыкать к одиночеству, к боли, свербящей в сердце. Едва не споткнувшись о край ковра, я подхожу к кровати и не утруждаю себя раздеться, прежде чем забраться под одеяло. Мягкая ткань все еще хранит запах Пита. Я глубоко вдыхаю его, а на выдохе у меня начинается истерика. Время – враг боли, в ней оно вязнет, тянется бесконечно долго. Я избиваю себя мыслями, душу воспоминаниями. Мне холодно. Мне жарко. Я пинаю одеяло, грызу ногти и кусаю руки, пока боль не отрезвит. В какой-то момент мне хочется встать и последовать уверениям Пита. Гейл любит меня, и я, возможно, должна тоже. Если бы не обман на прошлых играх, сейчас мы были бы вместе. Я выпутываюсь из одеяла и поднимаюсь с постели. Все эмоции выплаканы, следы стерты с лица холодной водой. Поправив помятое платье, я выхожу из комнаты и на немеющих ногах бреду в дальние комнаты. Мне больше не холодно, и не жарко. Мне везет – дверь не заперта. Я тихонько притворяю ее за собой и прохожу к постели. Он не спит. Лежит поверх одеяла и внимательно наблюдает за моими действиями. Я несколько секунд смотрю на него, а потом первой делаю ход. Тишину нарушает скрип застежки и шелест ткани. Я сбрасываю с себя платье и замираю, ожидая его реакции. Секундная стрелка на часах делает три шага, прежде чем я оказываюсь прижатой к кровати сильным телом. Дыхание перехватывает, а сердце и вовсе рискует остановиться. – Больше не смей уверять меня в том, что мы – это ошибка, – рвано шепчу я, а потом задыхаюсь и схожу с ума, когда Пит целует меня.