Чудный сон

      Работа. Работа хороша, когда она не мешает тебе высыпаться. Ты приходишь, во сколько хочешь, работаешь, сколько заблагорассудится, и уходишь, когда тебе нужно, а в рабочее время ещё и успеваешь как следует поболтать. Сказка? Но даже в сказке обязательно присутствует какое-нибудь зло. Иначе в чём же интрига, драма и интерес? В случае уже упомянутой работы зло и драма заключается не в том, что она не существует: в Москве можно найти практически любую работу, а в том, что такая работа весьма плохо оплачивается. Именно об этом думала Татьяна, сидя в полупустом вагоне метро. С другой стороны, плохо оплачиваемая работа, в отличие от её полного отсутствия, переводит тебя в глазах родителей из лентяев в лохи и простофили. И если ленивых детей родители недолюбливают и всё время пичкают нравоучениям, то простодушным и лоховатым отпрыскам они искренне сочувствуют. Кроме того, ты не просто производишь впечатление «человека, который где-то работает», а всё же держишься на плаву, не подвергая себя чрезмерным напрягам.       Татьяне случалось поработать на множестве плохо оплачиваемых работ: она и расписывала керамику, и красила «под старину» комоды и шкафы в дизайнерской студии, и собирала кукол в русском стиле из готовых деталей. К тому же, не прибегая к помощи сторонних работодателей, она всегда сама могла обеспечить себя малодоходным и трудоёмким занятием: занималась декупажем, делала валяные игрушки, мастерила разнообразные сувениры и странные украшения с засушенными растениями. Всё это оседало на полках каких-нибудь сувенирных лавок и даже продавалось время от времени, но всё же недостаточно часто, чтобы насовсем перевести Татьяну из наёмных работников в «предприниматели». Но и опять же, предпринимательская деятельность подобного рода — «она сидит дома, неизвестно чем занята» — сразу перевела бы её в родительских глазах из простофиль в бездельники. Это Татьяну не устраивало никак, ведь она знала: стоит только бросить работу, тут же начнутся звонки от родителей, сетования, поучения и советы, она же стремилась сократить контакты с родственниками до минимума. К тому же в ответ на особенно нежеланный звонок всегда можно сказать: «Мне некогда, я работаю». В общем, сплошные преимущества. Сказка! В настоящее время Татьяна претворяла эту сказку в быль в подсобке магазина подарков, где делала открытки ручной работы.       В потоке мыслей Татьяна не заметила, как и почему она встала, держа в руке зонт, и подошла к дверям вагона. Там же поток пассажиров, которых в центре много в любое время суток, подхватил её и привычно вынес к эскалатору, не отвлекая от размышлений, доставил до дверей и вытолкнул в город. Только на улице Татьяна внезапно пришла в себя, увидев, что вовсю льёт дождь. Она раскрыла зонтик-трость и быстро зашагала в сторону нужного ей магазина. С одной стороны, конечно, это хорошо, что она вышла именно там, где нужно, хоть и совершенно не заметила этого, ну а с другой — не помешало бы всё-таки обращать внимание на то, что происходит вокруг. А то получается, она вошла в вагон и села, а потом совершенно выпала из реальности, ей казалось, что она только что зашла, но вдруг откуда-то появились толпы людей, а потом она и вовсе оказалась на улице. Но, конечно, ежедневные поездки в метро по одному и тому же маршруту внимательности не способствуют. «Ну а что будет, если я поменяю работу? — подумала Татьяна. — Так и буду выходить не там, где надо, или буду где-нибудь тормозить и люди станут натыкаться на меня на станции?» Но не успела она додумать эту мысль, как перед ней в потоках дождя появилась дверь магазина.        «Нет, дело тут совсем не в метро», — поняла Татьяна. Она зашла под козырёк, сложила зонтик, стряхнув с него воду, и, слегка приотворив дверь, проскользнула в магазин. Ручку она отпустила очень плавно, так, что дверной колокольчик не зазвенел, а всего лишь как-то тихо стукнул. Покупателей не было, продавщица Оля по прозвищу Ольгец, увлечённо рылась в выдвижном ящике под прилавком.       Есть люди, которых в компании невозможно не заметить. С громогласным «Привет!» они врываются в ваше пространство, в ваш день, в вашу жизнь. Татьяна же не любила заявлять о своём присутствии. Она предпочитала, скорее, быть обнаруженной, если уж этого совсем никак нельзя избежать. Не то чтобы она была нерешительна или стеснялась людей, но какое-то чувство заставляло её мягко ступать, придерживать двери, проскальзывать в комнаты, бесшумно появляться и, не прощаясь, исчезать. Конечно, она понимала, что эта манера поведения имеет определённые недостатки, но всё же ничего не могла с собой поделать. Вот и сейчас, только она решила, что пора бы уже прервать молчание, как Ольгец, видимо, всё же почувствовала, что в помещении есть кто-то ещё.       Продавщица подняла голову и едва не вскрикнула от неожиданности, обнаружив Татьяну прямо перед собой.       — Осспаде! Таня! Ты меня напугала! Как ты зашла? Я не слышала колокольчик.       — Привет, — сказала Татьяна, чувствуя, что теперь это звучит как-то неуместно. — Он звенел, не знаю, почему ты не услышала.       Она прошла через магазин в подсобку, служившую и складом, и мастерской, и кухней для персонала, привычным движением включила электрочайник, потом поставила зонт в угол и сняла мокрый плащ. Пока закипала вода, Татьяна вытащила коробку с бумагой, достала образцы открыток, скотч, ленты, разложила на столе всё, что нужно для работы. Потом она налила себе чашку чая и, поставив среди рабочего хлама пакет засохшего печенья и засыпанных крошками конфет, принялась одновременно и за открытки, и за чай. Услышав щелчок чайника, в подсобку пришла и Оля, достала из шкафчика не то йогурт, не то творожок, сделала себе кофе и уселась с Татьяной за стол. Она начала разговор с того, что в такой ливень никто не заходит в магазин, потом стала рассказывать о последних происшествиях и разговорах с начальством. Татьяна же слушала её вполуха, изредка кивая, а сама почему-то думала, за что Олю прозвали Ольгец.       Когда Татьяна пришла в магазин, то прозвище уже существовало и остальные продавщицы, и сообща снимавшие торговую площадь молодые владелицы предприятия не называли её за глаза никак иначе. Судя по всему, вдохновил их на это стиль работы Ольги и её отношение к своему делу. Татьяна же думала о том, что сама по себе Оля не так уж плоха. Скорее всего, в магазине подарков она оказалась просто не на своём месте, а может быть, даже не в своём времени. Ведь если бы для какой-нибудь работы требовалась томная медлительная лень — тут Ольге не было бы равных. В современной же ситуации, когда время преобразуется в деньги в основном с помощью спешки, суеты и напряжения, её природные качества, конечно же, не могли быть оценены адекватно. С невыразимым раздражением окружающие наблюдали, как Ольгец неторопливо упаковывает подарки, томно консультирует покупателей, вдумчиво подсчитывает сдачу и без излишней спешки вкушает в подсобке свой обед. Но, как ни странно, при этом Татьяна знала, что Ольгец ухитрилась проработать в магазине значительно дольше всех остальных продавцов.       Объяснение этому было самое простое. Татьяна всегда считала, что текучесть кадров — это побочное свойство их энергичности. Иными словами, чем более живым темпераментом наделён продавец, тем больше он склонен внезапно срываться с места в поисках лучших условий, лучшей зарплаты или просто свежих впечатлений. Ольга же со своей флегматичностью совершенно не порывалась сменить место работы. Она тихо жаловалась на отношение к ней руководства, на зарплату, да на всё на свете, владелицы магазина не раз возмущались по поводу неё, но зачастую она оставалась единственной, кто мог выйти на работу во время непредвиденной смены продавцов.       Татьяна грызла печенье, рассеяно кивая в ответ на некоторые реплики Ольгеца. Сама же она думала, что работает в магазине уже почти год, а знает об Ольге только, что той уже тридцать, она любит готовить разные вкусняшки, мечтает похудеть и выйти замуж. Но, может быть, это и в самом деле было всё, что можно знать о ней. А, может быть, Татьяна не вникала слишком сильно в интересы Ольгеца, поскольку ни первое, ни второе, ни третье никогда не было ей по-настоящему близко. Вместо этого она смотрела на Ольгу и думала, что та гораздо лучше вписалась бы в какую-нибудь из картин Брюллова, где полнотелые белокурые дамы в шелках и бархате тискают розовощёких кудрявых детишек. В настоящем же времени Ольга носила розовый свитер и кожаную мини-юбку, вздыхала, глядя на себя в зеркало, и каждое утро выпрямляла утюжком вьющиеся волосы.       — Давненько ты не приходила на работу, Тань, — сказала Ольга, и Татьяна прислушалась, осознав, что речь идёт о ней.       — Это мы с тобой давно не виделись, — ответила она, — когда я приходила, у тебя всё время были выходные и работал кто-то другой.       — А я вот всё хотела тебе сказать, что видела тебя во сне, чуть не забыла уже.       — Во сне? — удивилась Татьяна, вот чего-чего, а сновидений они с Ольгецом до этого как-то не обсуждали. — И что же я там делала?       — О, ты там была с таким обалденным парнем! Такой симпотный был — блондин, высокий и одет так, прям официально, в костюме.       — Ну а я-то там была причём?       — Вы сидели вдвоём, в обнимку. И на тебе, Таня, на тебе было белое платье! — с восторгом выдохнула Ольгец. — У тебя случайно нет такого знакомого похожего? Может, этот сон предвещает, что ты скоро выйдешь замуж!       — Знакомого похожего, в костюме? — невпопад повторила Татьяна, чувствуя, что её внезапно посетило неприятное ощущение, будто что-то идёт не так, как надо. Это было похоже на дежавю. Причём дежавю, случающееся нечасто, кажется, скорее забавным, а вот если оно будет происходить каждый день по нескольку раз, то это не может не вызывать чувства тревоги и беспокойства. И услышав эти слова Ольгеца, Татьяна поняла, что ею овладело беспокойство похожего рода.       — Ну почему в костюме? — удивилась Ольга. — Просто похожего.       — Скажи-ка мне, Оль, а ты-то что делала в этом сне? Ты там была?       — Да, была. Вообще, это был довольно странный сон. Я тоже там была с парнем, но я почти не помню, как он выглядел. Мы, держась за руки, вошли в дом. А там вы сидите, ты и этот молодой человек, и обнимаетесь.       — И…       — И… — Ольгец нахмурила лоб припоминая, — и… Ой, так он же бросился на него с ножом!       — Кто на кого? — спросила Татьяна, чувствуя, что неприятное ощущение усиливается.       — Так этот парень, который был с тобой, на того, который пришёл со мной, — пояснила Ольга. — Ну, а потом я проснулась.       — И это ничего не напоминает тебе? — поинтересовалась Татьяна.       — Нет, а что, должно? — удивилась Ольгец. — Я сначала и забыла, что они подрались. Просто такой симпатичный был парень, и ты в белом платье. Я только из-за этого и запомнила сон. Я ведь до того никогда не видела тебя во сне. Вот и подумала — может, это к тому, что ты выйдешь замуж.       — За симпатичного маньяка с ножом, — Татьяна засмеялась, но как-то натянуто, — вот спасибо!       Зазвенел колокольчик. Теперь действительно в полную силу зазвенел, да и дверь хлопнула. Ольгец поставила чашку и вышла из подсобки к покупателям. Татьяна глубоко вздохнула, пытаясь справиться с волнением. Ей всегда казалось, что такого не может быть, но, видимо, порой происходят и невозможные вещи.       Татьяна хотела поработать хотя бы до семи вечера, но уже в четыре зазвонил телефон. Не выпуская из правой руки термоклеевой пистолет, девушка левой потянулась за мобильником, с удовольствием предвкушая, как скажет: «Мне некогда сейчас разговаривать. Я работаю». Но тут она увидела, что звонит Джек.       — Привет. Чего звонишь?       — Ты забыла, Тань! Неужели ты забыла? — не здороваясь, возмутился приятель.       — Концерт? — неуверенно предположила девушка.       — Мы сегодня выступаем на разогреве «Bridge of Bones». Ты сказала, что пойдёшь.       — Мы — это «Валькирия»? — уточнила Татьяна.       — Ну конечно!       Татьяна подумала, что из уст Джека и это «мы», и это «конечно» звучали слишком уж оптимистично, если не сказать самонадеянно. Джек был гитаристом, но за то время что Татьяна знала его, он успел переиграть едва ли не в десятке малоизвестных московских металл-групп самых различных направлений. Из каких-то его довольно скоро изгоняли остальные участники, которых возмущало его легкомыслие, привычка постоянно всюду опаздывать и забывать про свои обещания, какие-то группы сами развалились, поскольку все музыканты в них были вроде Джека, совершенно неспособны к организованной деятельности, из каких-то групп он уходил сам, признаваясь, что очень уж заскучал. Играл Джек хорошо, но, к удивлению Татьяны, сам вообще не сочинял музыку. Единственное, на что его хватало — он стряпал на компе какие-то странные миксы из металлических и электронных тем разных команд. Но, конечно же, придя в какую-нибудь группу, он весьма активно вмешивался в творческий процесс, учил всех, что и как надо делать. И это, естественно не позволяло ему по-настоящему надолго задержаться в какой-нибудь одной команде. Сейчас Джек играл в симфо-блэк группе из Подмосковья «Valkiria Hunting».       — В семь часов там надо быть. Только не говори, что ты работаешь!       — Я и правда работаю, — вздохнула Татьяна, откладывая клеевой пистолет, — но я приду. Прям не знаю, как я могла забыть. А где выступаете?       — Клуб «Eleven». Он только открылся. Ты будь дома около шести, я заеду и вместе пойдём.       — Может, не надо заезжать? Что я, клуб не найду, что ли?       — Я заеду. Всё равно мне по пути. Просто будь дома в шесть.       — Ладно, — согласилась девушка, чувствуя, что поспорив с Джеком, она только потеряет время.       — Ты уходишь? — удивилась Ольгец, когда без пятнадцати пять увидела, как Татьяна бодро выбегает из подсобки уже в плаще и с зонтиком.       — Да, я забыла про одну встречу, — сказала Татьяна, подумав, что Ольге, наверное, бесполезно говорить про концерт, — для маньяка с ножом ещё, конечно, рановато, но вот приятеля в костюме уже вполне можно повстречать, — рассмеялась она.       — Ну ты скажешь, Тань! — покачала головой продавщица.       Татьяна же, помахав рукой, выскользнула из магазина.       На улице было так же пасмурно, как и поутру, но дождь почти прекратился и теперь только редкие мелкие капли сыпались сверху и разбивали рябью глянцевую поверхность луж. Татьяна быстро, едва ли не пританцовывая, зашагала к метро, попутно удивляясь, откуда это вдруг взялось столько воодушевления. Ну да, она слушала «Bridge of Bones», но не сказать, чтобы прямо фанатела. К тому же это всего лишь ещё один концерт — ничего особенного. Может, дело всё в Джеке, но впрочем, она и в Джеке давным-давно ничего особенного не находила. Что может в нём быть такого — очередной обкуренный друг, всякие глупости, странные интересы и никчёмные разговоры — которого ты терпишь только потому, что видишь его чаще всего настолько убитой в хлам, что, в сущности, то, как он себя ведёт, о чём говорит и чем увлекается, в эти моменты совершенно не является важным.        «Может, сказать ему, что я не буду курить?» — подумала Татьяна, чувствуя, что сразу добавило бы общению немало драматизма. Можно, в конце концов, выдумать для этого какую-нибудь ужасную причину и потом сокрушённо её обсуждать. Можно начать ломаться, чтобы Джек спешно изобретал какие-нибудь «аргументы за», а потом уже вроде согласившись всё равно отказаться. «Должна же быть у нас, в конце концов, какая-то настоящая жизнь?» — спросила себя Татьяна. Но жизни вокруг почему-то и так было — хоть отбавляй, причём она совершенно не казалась какой-то ненастоящей. Более того, Татьяна поймала себя на том, что сейчас, впервые за долгие дни, если даже не недели, суетящиеся, бегущие по своим делам люди, толкающиеся на эскалаторе в метро, бестолково расхаживающие по платформе, мешающие войти в вагон, не кажутся ей отвратительными. И у неё возникает какое-то тёплое чувство соучастия, взаимодействия с ними, в общем деле, может быть, организованном недостаточно продуманно, но важном, необходимом. Их неловкие движения, безвкусные вещи совсем не раздражают. Может быть, каждый из них на самом деле хочет познакомиться с окружающими, рассказать о себе, найти друзей, но просто не знает, с чего начать, как решиться выткнуть наушники из ушей или опустить газету, за которой он на самом деле прячется от мира.       В таком радужном настроении Татьяна зашла в вагон, где даже оказались свободные места. Она уселась, рассматривая пассажиров сидящих и стоящих напротив, воображая какие-то совершенно необычные обстоятельства жизни или отношения между ними. Всё это представлялось ей до того правдиво и ярко, как будто каждый, кто ехал в вагоне, по секрету рассказал ей свою историю, начиная так: «Быть может, вы не поверите, девушка, но я…»       Ну вот, например, этот хмурый дяденька с газетой и в старомодных туфлях с острыми носами на самом деле секретный агент, он знает, что инопланетяне могут принимать облик людей и готовят заговор в Москве. Прямо сейчас он следит за двумя такими — вот эти школьники, которые гогочут над мемчиками, просто замаскированные пришельцы. Татьяна усмехнулась. Она никогда не испытывала смущения, что придумывает подобную ерунду. Это развлекало её во время скучных поездок, но вдвойне смешно было то, что люди, находящиеся рядом, даже предположить не могут, что она представляет их в столь странных ролях. Ну а кроме того, фантазировать, так сказать, «на реальном материале» было почему-то куда интереснее, чем сочинять выдуманные истории с выдуманными же людьми. Реальные детали, пусть и совершенно произвольно вплетённые в фантастический сюжет, как будто добавляли ему достоверности.        «Ну а вот этот паренёк — математический гений. Он учится в Бауманке, но давно опередил своих профессоров…» Эту мысль Татьяна закончить не успела, с удивлением заметив, что молодой человек и правда вышел на Бауманской. «Тьфу, блин, наверно я его не раз уже видела, и он всегда выходит тут. Просто я раньше не обращала на это внимания», — объяснила свою неожиданную догадливость она. Вскоре она и сама доехала до нужной станции, а потому её мысли отвлеклись от пассажиров и снова обратились к Джеку. «Может быть и правда сказать ему, что я не буду курить?» — так и не могла определиться Татьяна.       Говорят, что наркотики существенно подстёгивают фантазию и только благодаря им многие художественные произведения, многие причудливые вымыслы появились на свет. В случае же Татьяны всё было наоборот. То есть не наркотики подталкивали её к фантазированию, а буйная фантазия побуждала употреблять наркотики. Ведь поначалу девушка думала, что, может быть, там, в этих мирах, заведомо несуществующих, она наконец-то обнаружит то, о чём ей мечталось. Но, увы, мир наркотика, хоть и весьма привлекательный сам по себе, точно так же, как и мир привычной реальности, ничуть не походил на миры Татьяниных грёз. И всё же она не могла стопроцентно бросить. То чувство, которое, должно быть, отлично помогало выживать первобытному охотнику и собирателю, ну а современного человека, как правило, заводило в глубокий тупик, тот азарт «а может быть следующая попытка — удачная? Может быть, за следующим поворотом я уже найду это?» вновь и вновь приводили Татьяну к экспериментам с веществами. С другой стороны, то, что происходило у них с Джеком, давно уже нельзя было назвать экспериментом.       Придя домой, Татьяна наскоро перекусила, переоделась в кофточку из сетки, кожаные брюки и чёрный корсет. Она, конечно, отдавала себе отчёт, что с её фигурой корсет ей был совершенно не нужен. Если он что-то и подчёркивал, то только ощущение, что она сейчас упадёт в обморок или переломится пополам. Однако корсет у Татьяны был, как и неформальские ботинки на толстой подошве. Не то чтобы она очень связывала внешний вид с самовыражением, для неё это было, скорее, что-то вроде маскарада. Ей нравилось выглядеть соответственно, общаясь с друзьями-металлистами или приходя на концерт.       Вскоре раздался и звонок мобильника — это снова был Джек.       — Что, у тебя звонок не работает?       — Как не работает? — не поняла Татьяна. — Я же сняла трубку?       — Да нет, дверной звонок, — пояснил Джек. — Я уже тут, открывай.       Татьяна заглянула в глазок и открыла, увидев в коридоре тёмный искажённый в линзе силуэт человека с гитарой на плече.       — Привет!       Она зашла в комнату, пропуская приятеля в квартиру. Коридор был так мал, что стоять там вдвоём было бы тесно. Джек закрыл за собой дверь, осторожно прислонил к стенке электрогитару в чехле, а потом только разулся, снял куртку и зашёл.       — О, я смотрю, ты уже собралась, — сказал он. — Это хорошо. Не будем тогда терять времени. Щас курнём и пойдём. Ещё доехать надо.       — Я не буду курить, Джек! — сказала Татьяна, предчувствуя некоторый драматизм или хотя бы что-то необычное. Думается, если она когда-то и видела Джека по трезвости, то это не особенно запомнилось, видимо, ничего такого интересного и увлекательного она в этом зрелище не нашла. В основном же их общение всегда проходило более-менее одинаково — они убивались в хлам и влипали в какие-то приключения. Точнее, приключением тогда казалось уже что угодно, даже какой-то банальный поход в магазин. Но ей в принципе было интересно, как Джек будет реагировать на её заявление.       — А чё случилось? — спросил он, как ей показалось, довольно невозмутимо.       — У меня дежавю происходит слишком часто. Оно меня уже запарило. Я думаю — это из-за того, что я курю, — сказала Татьяна, вдруг не став ничего выдумывать. Она могла сколько угодно воображать своё поведение и представлять, что она будет говорить тому или иному человеку, но когда доходило до дела, она замечала, что всё равно чаще всего в последний момент говорит правду. Уравновешивалось это только тем, что за время жизни она приобрела странное умение — сказать правду так, что в неё всё равно никто не поверит.       — Ну и что? Подумаешь, дежавю. Что в нём такого?       — Что в нём такого? — Татьяну стало возмущать, что никакого особого драматизма из её заявления не вышло, и Джек реагировал как-то слишком буднично, как будто бы она каждый раз отказывалась курить. — Ты «Матрицу» смотрел?       — Ну да.       — Так вот, дежавю показывает, что скоро будет сбой в системе. Но только мы с тобой не в кино. Твоя матрица не где-нибудь, а у тебя в голове. Так что, короче, чтоб агенты Смиты не повязали тебя… — она сделала у виска какой-то неопределённый жест, не то покрутила всей рукой, не то помахала пальцами и не закончила.       — Ну ладно, — сказал Джек, — я агентов Смитов не боюсь, к тому же дежавю у меня нет, так что я покую. Ну а ты, — он пристально посмотрел на неё и покачал головой, — не хочешь — не кури тогда.       Татьяна вздохнула. И где она могла вообразить тут какой-нибудь драматизм, имея дело с Джеком?       — У тебя бутылка есть? — спросил тем временем приятель. — Ну и ведро.       Татьяна выдала ему бутылку и сказала:       — Ты чё, всё равно будешь курить? Ты же сегодня выступаешь?       — И что? — искренне удивился Джек. — Это же симфо-блэк, чё там играть? К тому же я никогда это трезвый не играл — так надёжнее будет, а то ещё забуду что-нибудь. Да и пока доедем — отпустит сто раз, — добавил он, противореча сам себе.       — Ладно, ведро в толчке возьми. Только я в нём полы мою, так что водичку не пей, если что.       — Да сойдёт, — приятель удалился в толчок, а на деле — совмещённый санузел с душем вместо ванны — и вернулся с полным ведром воды.       Пока Джек занимался приготовлениями, потрошил пачку сигарет, возился с бутылкой, Татьяна, сидя на диване, наблюдала за ним. Она с удивлением отметила, что сегодня приятель удосужился надеть хотя бы чёрную рубашку. При его полном пренебрежении к внешнему виду — это было что-то из ряда вон выходящее. Правда, ниже как обычно красовались всё те же мешковатые, потёртые джинсы. Спасало положение только одно — у Джека были длинные волосы и небольшая бородка-эспаньолка. «Ну хоть не совсем на сцене испортит вид», — решила она.        «Может, и мне волосы отрастить?» — почему-то подумала Татьяна, глядя на его волосы цвета спелой пшеницы, завязанные в хвост, прямые, тяжёлые, блестящие. Да, конечно, отрастить, чтобы маяться с ними потом, чтобы крепкие руки горничных, привыкшие больше к стирке белья и натиранию полов, нещадно их драли, расчёсывая, завивая и укладывая. «Потише, Глаша, ты мне их вырвешь совсем!» «Простите, барыня, простите!» «И сделай там попроще, без всяких этих кудрей!» «Так ведь на бал же…» Воспоминание промелькнуло мгновенно. Татьяна увидела себя перед зеркалом в лёгком платье с пышными рукавами, увидела и девушку в крестьянском сарафане, стоящую позади с расчёской в руке, увидела свои волосы — длинные, тяжёлыми волнами спадающие на плечи. Такие волосы, каких у неё давно уже не было. Татьяна тряхнула головой, словно отгоняя наваждение и на всякий случай провела по причёске рукой, ощупала короткие пряди на затылке. Но ощущение от этих длинных тяжёлых волос было реальнее реального.       Джек тем временем невозмутимо занимался своими делами.       — Чё, спайс будешь курить? — спросила Татьяна, глядя, как он достаёт из кармана мятый, непрозрачный пакетик.       — Ща только разбодяжу немного, — сказал Джек. — Дай листик бумаги.       Татьяна протянула ему лист в клеточку, он высыпал содержимое пакетика, а потом извлёк откуда-то ещё маленький свёрток из газеты.       — А это у тебя ещё что? — полюбопытствовала девушка.       — Да так, немного гидры осталось.       Татьяна рассмеялась:       — Чё будешь поникой бодяжить спайс?       — Ну, гидры мало уже, вот щас как раз и добью.       Татьяна впервые подумала, что Джек, должно быть, не из Москвы, а откуда-то приехал. Как-то у них сложилось, что она не расспрашивала его о жизни. Но в Москве больше говорят «поника», а Джек называл то же самое «гидра» причём с ударением на последний слог. Почему-то это казалось ужасно смешным.       Приятель поднял бутылку и машинально сделал приглашающий жест рукой:       — Дамы вперёд, — произнёс он по привычке.       Татьяна почему-то не сказала ему ещё раз, что не будет курить, а вместо этого подошла и затянулась.       — Ты же не собиралась курить, — только тут удивился Джек.       — Я передумала, — ответила Татьяна, и сказала сама: — Ты знаешь, что это абсурдно?       — Что именно?       — Бодяжить спайс гидрой, — она скопировала его произношение. — Само слово «бодяжить» означает «разбавлять вещество недействующей субстанцией», а я бы не назвала понику «недействующей субстанцией», — впрочем, если она и хотела как-то продолжить предложение, то уже передумала, чувствуя, что паузы между словами становятся всё длиннее и длиннее и в них потихоньку теряется смысл произносимого.       — Это «умняк» у тебя, — сказал Джек, успевший уже покурить. — На-ка ещё покури.       Татьяна покурила ещё раз, как он и предлагал, чувствуя, впрочем, что уже вполне достаточно, а может быть, даже и чересчур. Она присела на стул, ощущая головокружение и слабость. Джек покурил ещё, снова предложил ей, но она отказалась, помахав рукой. Он покурил сам, может, даже и не один раз, но Татьяна не могла сказать с уверенностью, она уже не наблюдала за Джеком, чувствуя что ей совершенно не до того.       — Ну всё, покурили, теперь пойдём, — бодро сказал приятель, — мы и так уже опаздываем.       — Я не могу идти, — ответила Татьяна, — я не знаю, кто я.       — Тоже мне проблема, — отозвался Джек, — просто вставай на ноги, обувайся и иди.       — Ладно, — сказала она, несмотря на то, что казалось совершенно невозможным идти куда-то в таком состоянии. Уж в этом ощущении точно ничего нового для Татьяны не было. Это было так буднично, что и говорить об этом лишний раз не хотелось. — Хорошо, только скажи мне, которые из этих — мои ботинки?       — Ты чё, смеёшься, Тань? Свои я уже надел, а эти все остальные — девчачие. Любые надевай.       — Блин, — Татьяна даже как-то обиделась, что Джек назвал её гриндера девчачьими ботинками. Впрочем, на нём самом были какие-то жутко старомодные, до того уродские туфли, что ей и правда стало смешно. Она кое-как обулась, едва не наткнувшись на приятеля в тесном коридоре, надела маленькую кожаную курточку и взглянула на себя в зеркало. Лицо у неё очень побледнело, а губы были красные, яркие, хотя она не накрасила их.       — Мы с тобой похожи на вампиров, — сказала она.       — Ну вот, теперь ты знаешь, кто ты, — ответил Джек, поднимая гитару на плечо. — Так что пойдём.       Они вышли в подъезд. Джек быстро зашагал по длинному коридору, и Татьяна пошла за ним, стараясь не отстать и одновременно приноровиться к ощущению лёгкости в теле. На лестнице она схватилась за перила, чувствуя себя похожей на воздушный шар на верёвочке, который хочет улететь и только благодаря нитке следует за людьми. Для Татьяны такой нитью была рука, опирающаяся на перила. Подъезд показался ей очень странным, словно во сне. На лестничной площадке возле мусоропровода она увидела парня. Тот почему-то спрятал руку за спину. Она посмотрела ему в лицо и, хотя парень был в бейсболке, сдвинутой на глаза, их взгляды встретились. И они моментально спалили друг друга.        «Как здесь, в принципе, можно что-нибудь бросить?» — подумала Татьяна и поспешила за приятелем, который уже выходил из подъезда.       Только на улице она поняла, что забыла взять зонт. Возвращаться за ним было уже совершенно некогда, но и дождь, кажется, совсем перестал. Вряд ли можно было назвать дождём эту витающую в воздухе мерзкую сырость. Да и Татьяна поняла, что теперь сырость воспринимается как-то «сама по себе», не оценивается и не рассматривается как мерзкая.       — Вроде погодка получше стала, — прокомментировала она.       — Это гидра накрыла, я думаю, — засмеялся Джек. — Погодка такая же, как была. Как там, кстати, твоё дежавю себя чувствует? — поинтересовался он.       — Да сейчас-то никак, оно только по трезвости у меня происходит. Когда курю — ничего такого.       — Ну вот и отдохни, — сказал Джек, — отдыхать тоже надо.       Они скоро дошли до метро, сели в поезд. Татьяна поняла, что ей теперь совершенно без разницы, где находится этот клуб, главное, Джек знал, где он, и ладно. Она не смотрела, куда они едут, где выходят из одного поезда и пересаживаются в другой. Ей нравилось это чувство потери контроля и растворения в происходящем, нравилось ощущать, что они просто едут и просто идут, не думая, куда и зачем. Нравилось сидеть в вагоне и чувствовать, как он качается на рельсах, поворачивает, спускается в глубину или поднимается наверх — ощущение, которого она почти никогда не замечала по трезвости, слишком погружённая в мысли и фантазии. Нравилось смотреть, как за окном в тоннеле проносятся огни фонарей.       Татьяна поймала себя на ощущении, что ей очень хочется взять Джека за руку, но такие нежности между ними никогда не были в ходу. Вместо этого она позволила себе полностью расслабиться, прислониться к нему плечом и едва ли не падать на него, когда поезд поворачивал или резко тормозил. Она знала, что он подумает, будто она просто убита в хлам, ну и впрочем, нельзя было сказать, что дела обстояли как-то иначе.       Расслабиться было и вправду хорошо. Как обычно и бывало в такие моменты, только расслабившись в достаточной степени, она поняла, насколько была напряжена всё время до этого. И теперь она внезапно почувствовала, как ушло неотвязное ощущение тревоги, в котором она почему-то проводила последние дни. Это была тревога, вызванная не конкретной мыслью или ситуацией, а скорее, очень беспокоящее ощущение, что у тебя за спиной вовсю происходят какие-то события, о которых ты пока не знаешь, но которые угрожают тебе неприятностями в скором будущем. Даже увидев Джека, она с волнением ожидала, что он заведёт какой-нибудь разговор, который её не обрадует, и сообщит ей что-нибудь пугающее, но ничего подобного не происходило. Теперь же, когда беспокойство ушло, оно показалось ненужным и глупым в своей необоснованности.        «Я пишу стихи и зачёркиваю,       Презирая подобные глупости,       С ощущением влюблённой неопределённости,       С чувством утренней перламутровости.       Я листы из блокнотов выдёргиваю       И пускаю пепел их по ветру       С ударением на внезапной странности,       Отправляясь в брожение по миру».       Стихотворение развернулось в голове Татьяны с небольшой паузой между четверостишиями. Она усмехнулась, отмечая, что слова, которые вроде бы неправильно было использовать в таком контексте, вместе с тем неплохо друг к другу подходили.       Была и другая причина этой усмешки. Хорошо изучив свои реакции на разные вещества, как запрещённые, так и нет, она не сомневалась, что после того, как пробило на стишок, о расслаблении можно забыть — обязательно начнутся бодряки. Но она ничего не имела против бодрости, не окрашенной беспокойством и тревогой. К тому же Джек показал жестом, что пора выходить.       — Пойдём быстрее, — сказал он на улице. — Тут ещё десять минут пешком, а мы уже хорошенько опаздываем.       — Почему я не удивляюсь? — ответила Татьяна.       Они пошли побыстрее, то есть практически побежали.       — Вы первые выступаете? — спросила она.       — К счастью, нет, — ответил Джек, — там вроде ещё пара групп, но ты всё равно не отставай.       — Ладно, мне не на сцену, — засмеялась Татьяна. — Я уж как-нибудь зайду.       — Кстати, об этом, тебе и правда придётся билет купить. Я не могу тебя сегодня провести.       — Я и этому не удивляюсь, — сказала девушка и добавила, чувствуя, что тоже не ошибётся: — И после концерта вы все там задержитесь.       — Ну да, — ответил Джек, судя по всему, не смущаясь, что не приглашает её присоединиться.       — Ладно, домой я сама доеду. К тому времени уже отпустит сто раз. А пока пойдём, насладимся вашим выступлением.       Они какое-то время шли вдоль шоссе, а затем неожиданно свернули между домами на небольшую улочку. С одной стороны тянулся длинный металлический забор, а с другой какие-то мрачноватого вида промышленные здания. Через некоторое время они дошли до железных ворот, на которых висел баннер, возвещающий об открытии клуба.       Одна створка ворот была распахнута, за ней виднелся длинный узкий двор. Во дворе прохаживались неформального вида личности, поджидали знакомых, собирались группками и заходили в здание, с виду похожее на склад или старый завод. Рассматривать их было особенно некогда, Татьяна поспешила войти вместе с Джеком.       — Ладно, — сказала она. — Я тогда пошла в кассу, удачного вам выступления, что мы, впрочем, сейчас увидим.       Джек помахал рукой и сказал:       — Давай. Созвонимся.       Татьяна купила билет и, теперь уже не особенно торопясь, пошла в гардероб. Концерт начался, музыка была слышна ещё от кассы, но девушке было интересно посмотреть на людей, которые тоже продолжали ещё подходить, не заботясь о том, что пропускают разогрев. Впрочем, судя по доносящимся из зала звукам, теряла она немногое. Думала же она о том, что если Джек до того прикурился, что его отпускает, пока он доедет до клуба, то о себе она не может этого сказать. Держало ещё как следует, она чувствовала бодрость и какое-то общее воодушевление. То ли хотелось делать что-нибудь, то ли ввязаться в какие-то приключения, то ли выдумать что-нибудь особенно интересное, то ли познакомиться с кем-нибудь, то ли вообще пробивало на секс. Из-за этого происходящее казалось увлекательным по умолчанию, любопытно было рассматривать лица и одежду людей. Причём попадалось на удивление много лиц и фигур, вполне привлекательных и даже выражающих дружелюбие и симпатию. Казалось, девушки приветливо улыбаются и как-то слегка двусмысленно подмигивают, а парни смотрят на Татьяну с интересом и, судя по всему, не прочь познакомиться.       Немного потешив себя этой приятной иллюзией, она прошла всё же в полутёмный зал, пробралась между людьми, выбирая удобное место. Только она нашла его, как группа на сцене закончила выступление. С пульта включили что-то тяжёлое, но, на Татьянин вкус, слишком уж бодренькое. Под эти звуки на сцену стали выходить участники следующей группы, подключать инструменты, настраиваться. Увидев Джека, Татьяна поняла, что это и есть «Валькирия». И в этот момент она почувствовала, что кто-то дотронулся до её плеча. Она удивлённо обернулась, но никого рядом с собой не увидела. Людей в зале было всё ещё не слишком много, и там, где она стояла, на некотором отдалении от сцены, оставались свободные места.       Только у самого выхода, она различила в полутьме силуэты нескольких парней. Один из них пристально на неё смотрел. Конечно, при таком освещении лица его не было видно, но Татьяна всегда чувствовала, когда кто-нибудь чересчур настойчиво её разглядывает. Она отвернулась, и ощущение прикосновения повторилось снова. Больше не оборачиваясь, она скрестила пальцы и представила, что окружена прозрачной сферой, наподобие мыльного пузыря. Ощущение тут же исчезло. Она покачала головой.       Ей и раньше доводилось встречать людей, которых нельзя было назвать иначе, чем колдунами, людей которые не только имеют определённые способности, но также и весьма активно ими пользуются, проводят какие-то ритуалы, совершают действия, не похожие ни на что иное, кроме колдовства. В Москве таких людей полно, Татьяна всегда замечала их по особенной манере ходить и одеваться, подавать себя, смотреть и слушать, что происходит вокруг, и эти наблюдения не имели ничего общего с её фантазиями. Колдовство, на её взгляд, было вещью не только реально существующей, но и весьма прозаической, и ничем не привлекало её. Удивляло другое: очень часто эти люди вели себя так, словно принимали Татьяну за свою. Подходили поговорить и познакомиться или пытались взаимодействовать как-нибудь ещё. Не менее сильно удивляло Татьяну и то, что именно на блэковых концертах она в большом количестве встречает таких людей. Блэк всегда представлялся Татьяне явлением чисто эстетическим, как мрачный театр с музыкой. Неужели кто-то воспринимал его иначе? С другой стороны, наверное, именно блэк как нельзя лучше соответствовал эстетическим вкусам колдунов. Но это казалось Татьяне столь очевидным, она не могла до конца поверить в подобное.       Она уже не помнила, кто именно научил её трюку с «мыльным пузырём», но работал он безотказно. Теперь никто больше не отвлекал её от происходящего на сцене, да и «Валькирия» к тому же успела настроиться и начать играть. Татьяна подумала, что как у многих русских групп подобного направления, музыка у них получилась довольно примитивная, но при этом слишком пафосная. Однако сейчас ей это как-то не мешало, уж очень, в её теперешнем состоянии, Татьяну воодушевляла сама атмосфера, свет на сцене, громкий звук тяжёлых гитар. Она поймала себя на том, что рассматривает Джека, и на сцене, с гитарой в руках, отделённый от неё толпой приятель кажется ей куда более привлекательным, чем обычно, когда они бродят по городу или сидят в квартире, убитые в хлам. Татьяна поняла, что её нисколько не обламывает сейчас, что она не знает о Джеке практически ничего, что он неожиданно появляется и столь же неожиданно исчезает, сваливая тусить с какими-то друзьями, с которыми никогда не знакомит её. Джек всегда был человеком скрытным, непредсказуемым, странным и отличался совершенным пренебрежением к правилам хорошего тона и нормам человеческого общения, но именно это когда-то и свело их вместе. Глупо было бы ожидать от него какого-то иного поведения. Татьяна поняла, что ей приятно смотреть на приятеля, когда он играет. Конечно, со сцены было не разглядеть его лица в подробностях, но Татьяне почему-то показалось, что всегдашняя презрительная ухмылочка Джека куда-то подевалась, и его лицо стало мягким, одухотворённым и очень живым.       «Прямо как тогда», — подумала Татьяна и вздохнула. Она и не заметила, что музыка «Валькирии» подействовала на её состояние далеко не лучшим образом. Музыка эта сейчас волновала чувства, но при этом была настолько проста, что Татьяна могла слушать её, продолжая раздумывать о своём. И вот перед её мысленным взором прошли некоторые сцены из их с Джеком общего прошлого, Татьяна внезапно увлеклась мыслями о том, что могла бы действовать как-то иначе, изменить то, что на самом деле уже произошло. Ну что же, в своих фантазиях она всегда могла изменить это, да и всё что угодно. И, может быть, от фантазий на деле очень мало толку, но иногда они могут быть очень утешительными. В особенности тогда, когда окружающее кажется слишком таинственным и странным, чтобы быть настоящим. И этот клуб, и эта музыка, и этот вечер — для Татьяны всё сейчас было переполнено каким-то глубоким смыслом, не поддающимся расшифровке. Невозможно было сказать, что реально, а что ей только кажется из всего этого — эта привлекательность и дружелюбие окружающих людей, эти грёзы, это выражение на лице Джека, это чувство, что сегодня возможно всё.       Музыка стала только фоном, очень подходящим для разнообразных увлекательных фантазий, разворачивающихся у Татьяны в голове. Она смотрела на сцену и отлично видела, что делается там, и вместе с этим её внимание одновременно было направлено и в воображаемое внутреннее пространство, где происходили гораздо более интересные события. Чего может желать человек, которому уже очень хорошо? Естественно, только чтобы ему стало ещё лучше. Что может существенно улучшить состояние под лёгкими наркотиками — конечно же, секс. Что же улучшает секс? Без сомнения — легкие наркотики. Если и то и другое на данный момент недостижимо — всё это можно вообразить. Всё это можно вообразить в любых количествах и в любых декорациях. Вас это не развлекает — значит, вы ещё слишком трезво мыслите или у вас не развита фантазия. Татьяна не жаловалась ни на первое, ни на второе.       Вот уже и разогрев закончился, на сцене появились «Bridge of Bones», ради которых она, собственно, и пришла, но до того ли стало Татьяне? Конечно, она заметила, что звук у них настроен во много раз лучше, чем у команд на разогреве, и что музыка гораздо сложнее и интереснее. Но всё происходящее вокруг давно уже перестало быть для неё не главным. Почему вообще она пришла? Потому что её интересовал концерт, потому что она обещала Джеку или просто потому, что знала — они с Джеком никуда не ходят трезвые? Она ощущала, что невозможно ответить на эти вопросы. Перед сценой народ отрывался, как следует. Татьяна, закрыв глаза, трясла головой под ритм. Она чувствовала себя как шаман. Всё происходящее вокруг давно уже преобразилось в нечто совсем другое. Не до конца оформившиеся фантазии обо всяких излишествах с бешеной скоростью проносились в её голове. Она представила себя участницей греческих вакханалий, вокруг неё плясали фавны и нимфы, били в барабаны, играли на свирелях и флейтах, сатиры носили её на руках и поили какой-то отравой, а потом она танцевала в венке из маков и виноградных листьев. Плясала в исступлении, извиваясь, как змея. Вокруг творился совершеннейший разврат. Вы никогда не воображали себе секс с вымышленными существами? Тогда у вас просто нет фантазии.