Через Двадцать Лет...

(Двадцать пять лет назад.)

Всё кончено? Баюкающий монотонный дождь превратился в сплошную ливневую стену, под которую не получалось рассуждать дольше. Холод опутывал и тело, и чувства. Где-то на краю сознания звучало многоголосье весёлого детского смеха, блистало радужное небо и гарантировалось полное отсутствие проблем. Почти так, как он сам и представлял. - Джимми… Джимми… Смех звал его. Небо в ослепительно ярких красках было всё ближе – любопытство тянуло проскользнуть из черноты в узкую замочную скважину неведомого, своими глазами наблюдать то, что с другой стороны. Что невозможно ни познать, ни описать потомкам, если раз увидел. - О Господи, Джимми… Даже интересно, а сколько там детей? И кому из них принадлежит смех? - Не оставляй нас, прошу… Только не снова. «Снова»? Чей это голос? Почему в нём столько боли? Почему не удаётся ни ответить, ни пошевелиться? К каждой конечности будто по целой гире привязано. Внезапно чернота подхватила своего пленника, отталкивая, отторгая от блистающего сияния. Крики, ветер, размытые силуэты и боль в левой руке… Смех стал плачем, потом превратился в тишину, снова в плач и, наконец, перешёл обратно, в звучание дождя. Дождь символизировал жизнь. Но только с какой стороны? Или, вернее, на какой? Джим открыл глаза, увидев где-то сверху белый потолок. Простой, не слишком чистый. Свет, зажжённый частично, перемешивался с полумраком, за окном слева – если только окно находилось именно там – действительно шумел дождь. Живой… И, кажется, в госпитале. Неужели его вернули? - Живой…, - голос справа – тот, что не позволил уйти в сияние – позвал, - Джимми, ты слышишь меня? Он слышал, разумеется. С трудом повернул голову и увидел заплаканную женщину, сидевшую на стуле. - Мама? Лили Роджерс смотрела с таким ужасом, словно сын вот-вот мог исчезнуть. Продолжала плакать, держа его за правую руку. Левую – забинтованную – едва удавалось чувствовать. - Всё хорошо, милый, всё позади. Ты обязательно будешь в порядке… Я знала, что они ошиблись. - Ошиблись? Внутри, похоже, лопнули жалкие струны – остатки представлений о собственной везучести и единственном правильном поступке. Зачем его нашли? Зачем вернули, не дав свершить начатое? Чувства вины и стыда обрушились мощными разрушительными потоками. Лили Роджерс что-то забормотала, отвечая на вопрос, но Джим, ничего не разобрав, снова отключился. Внезапные силы внезапно и иссякли – последней уплывающей мыслью было, что только такой придурок, как он, не сумел нормально умереть… Вот уж воистину ошибка. * * * Разобраться в случившемся удалось только через несколько дней, когда он почти совсем пришёл в себя и понял, что в ближайшем будущем умереть не получится. Всё было нелепо. Настолько нелепо, что и обещанный отцом визит (или серия визитов) к психологу не напугал. Ну конечно, родители приехали в переулок Брикброук в тот самый вечер, когда молодой человек, по иронии, вознамерился покончить с собой. То есть, фактически преуспел. И надо же было им долго и упорно стучать в дверь, расспросить соседей, видевших его сегодня, заручиться их поддержкой и вломиться, наконец, в тупиковую квартирку с шаткими стенами. Сын лежал в луже крови – бледный и чуть живой. Непостижимым образом его сердце продолжало биться и упрямо гонять по организму оставшиеся литры. Клайв Роджерс, не утративший способности соображать, моментально вызвал медиков – точнее, вызвали их сердобольные и любопытные соседи, у которых имелся телефон. Здесь бы, вероятно, нелепость и кончилась, обозначенная как неудавшийся суицид, но… Продолжение стало ещё более нелепым. В тот же день и в тот же госпиталь привезли другого Джеймса Роджерса. Того же года рождения. Парень получил несколько ножевых в драке возле станции метро – то ли не с теми повздорил, то ли оказался не в нужном месте. Виновного задержали, свидетелей опросили и лёгкий беспорядок ликвидировали, но тёзка всё равно скончался в машине скорой. И в госпитале благополучно перепутали двух Роджерсов, выдав справку о смерти родителям пока ещё случайно живого Джима. Лили и Клайв, схватившись друг за друга, примчались выяснять подробности и чуть не заработали по дороге совместный сердечный приступ. Сын, к счастью, лежал в палате, а не в морге – бессознательный, но никак не мёртвый. Ради такого открытия стоило попортить нервы себе и персоналу. Джим, слушая рассказ матери, хлопал глазами и не знал, как реагировать. Прежние потоки стыда и вины никуда не делись – наоборот, стали сильнее. Он не думал и не собирался выживать, а теперь не мог представить дальнейшие объяснения с семьёй. И своё дальнейшее существование без Луизы. - Всё хорошо, - как заведённая, твердила Лили, - я понимаю, что это из-за неё… Расскажешь, когда будешь готов, ладно? Мы не станем наседать с отцом и требовать чего-то прямо сейчас. От такого уже просто расплакаться хотелось, отвесить себе пощёчину и вновь расплакаться. Мало ему дурацких совпадений с однофамильцами, так ещё и родители ведут себя так, словно дорогая хрустальная ваза, упав со стола, была поймана в дюйме от пола и водворена на место. Что сказать? Что стыдно? Что он больше не будет? Наверное, все собратья по несчастью – из счастливо возвращённых – испытывают те же муки: не думая о последствиях, не знают, что делать потом, когда их поставят на ноги, дадут пинка и велят продолжать. Вот и Джимми не имел понятия. Отец по-прежнему распространялся о визитах к психологу и глубочайшей депрессии, но мама была права – с расспросами не лез. Ни один из них. Видимо, родители боялись возможного «второго раунда». В день выписки они приехали за сыном оба – в переулок Брикброук, где квартира была оплачена на ближайшее будущее, ему возвращаться не полагалось, а полагалось ехать к отцу с матерью. Слыша про «ближайшее будущее», Джим нервно усмехнулся. Он уже пообещал быть благоразумным, находиться под семейным присмотром и не творить ерунды. Всё равно. Извечная лёгкость уступила безразличию и готовности внимать чужим указаниям. И только мысль о втором Джеймсе Роджерсе, которого он так и не увидел, вызывала подобие тревожного любопытства. Родители не были пока готовы обсуждать взаимные потрясения – им сполна хватило двух известий сразу. Но может, следует запомнить свою «нелепость»? Стоя на ступеньках госпиталя, сопровождаемый семьёй, молодой человек думал о дождливом дне в парке и ярко-красной кляксе под серыми деревьями. Шла вторая неделя октября, Луиза и ребёнок были потеряны, весь Брикброук уже наверняка гудел, благодаря соседям, и шокирующая информация, хотелось верить, ещё не дошла до университета. Умереть аж полтора раза за семь дней – что может быть круче? Но только он не умер. За каким-то чёртом он, в отличие от тёзки, остался… * * * - Джим? О Господи, и в самом деле ты? - Ооо, живой, старина? А мы тут слышали… - Привет! Расскажешь про историю с госпиталем? - Ты вернулся, Джеймс? Но мне наговорили… Несколько дней дома, короткая и деликатная беседа ни о чём с родителями – а потом началось… Коллективная осведомлённость в кругах университета и не только ставила в тупик. Можно подумать, его животрепещущие злоключения действительно обсуждались чаще любых других вещей и проблем. Джим бы охотно порадовался возросшей популярности, если бы не глаза приятелей – в многочисленных взглядах, бросаемых на него украдкой или напрямую, смешалось разное: и непонимание, и удивление, и откровенное любопытство. Кое у кого – шок, у других – лёгкая… брезгливость, что ли? Так обычно смотрят на насекомых в неподобающем месте. Теперь вот «насекомым» оказался он, Джеймс, будущий экономист из Хоуарда. Вопросы и вопросы. Все задавали вопросы. Сперва – приветственные, потом их тон и смысл изменились: - Ты порезал себя из-за Луизы Шоу? - Ты спятил, тебе не кажется? - А она того стоила? И куда уехала? - Что ты теперь намерен делать? На лекциях, по крайней мере, поддерживали тишину, а вот между… Вопросы были хуже советов и притворных вздохов. Кто-то рекомендовал заняться «поехавшими» мозгами, кто-то предлагал начать встречаться с новой девчонкой. Джим старался не прислушиваться, ограничиваясь коротким «Я в порядке», не способным утолить общественную жажду информации. Тогда жаждущие, видимо, сами занялись восполнением пробелов – для потока, факультета и заведения, где крупным событием становилось чьи-то отметки, чужая страсть с грустным финалом была сенсацией. - Смотрите, Роджерс. Ну, тот самый… - Говорят, они расстались, когда Луиза встретила его с другой… - И что она только нашла в нём? Отнюдь не Юл Бриннер[78]… - А вот знакомый моего знакомого утверждает, что всё было не так… Первую неделю удавалось терпеть и понимать – снося университетский ажиотаж, молодой человек выжидал. Но пошла вторая неделя, а его по-прежнему обсуждали. В один прекрасный день, вернувшись домой раньше обычного, он не выдержал. Что предпринять, что предпринять… Кожа под не снятой пока повязкой отозвалась болью – то ли двинулся неосторожно, то ли воображение разыгралось. В голове звучал настойчивый шепоток студентов, скопившийся за девять дней: «Джимми… Джимми…» От сплетен можно было рехнуться и заново ухватить что-нибудь колюще-режущее, но руки вместо этого потянулись к ящику письменного стола. Там, на самом верху лежала причина бед – справка о смерти, позабытая и торопливо сунутая к другим вещам. Её следовало вернуть в госпиталь, уничтожить, сжечь – да сделать хоть что-нибудь, ради кратковременного затишья в аудиториях и коридорах! Джим сжал злополучную бумагу, часто дыша и считая секунды. Сейчас, вот сейчас… Он разорвёт, избавится от проблемы! Секунды шли, дыхание понемногу выравнивалось. Сгиб локтя в какой-то момент успокоился, перестав ныть под слоями бинта. Лица однокурсников и множество вопросов смазались, отступая на шаг, а то и два. Джим знал, что нужно действовать, не пялясь на очертания синих печатей и подписей. Знал, что так будет спокойнее, ненадолго. Но медлил. Дивясь себе, стоя возле стола и ничего не предпринимая, он медлил. А затем, точно вняв беззвучному зову, сложил справку пополам и вернул к бумагам. Пальцы неторопливо прошлись по уголкам – порвать всегда можно, верно? Через десять минут, например. Через день. Или два. - Я к тебе вернусь, учти, - сказал Джим, бросив последний взгляд на документ и задвигая ящик обратно. * * * - Мистер Роджерс, если мы оба станем молчать, как в прошлый раз, толку не будет. - Тогда я не молчал. Я рассказал всё, что мне велели сообщить родители. Кабинет доктора Китинг, специалиста по психологии, не поражал воображение. Стол, кресла, драпировки на окне – всё умеренно-спокойное. В углу – такой же умеренный шкаф и многорогая вешалка с отделениями для зонтов. На стенах – рамки с дипломами и парой фотографий. Наверное, это выглядело прелестно или даже стильно, но Джим не обращал внимания. Он не представлял, что отличает стильных психологов от прочих, и вообще испытывал неловкость, сидя перед женщиной, которой должен вещать о проблемах. Мало того, что она – женщина, так ещё и едва ли старше его матери. Это казалось неправильным и пошлым. Первые два сеанса походили на попытку ответить невыученный билет, сгорая со стыда. Кристин Китинг слушала череду бестолковых фраз и затяжных пауз, наверное, только благодаря силам свыше делая из них какие-то умозаключения. Джим не чувствовал пользы от беседы, но послушно воспроизводил недавние и не очень события жизни. Реакцию однокурсников, роман с Луизой и туманные перспективы. В последних он не нуждался, а сегодня, в свой третий визит, делал больше пауз и пытался понять, насколько хватит несчастного психолога. Доктор Китинг, однако, несчастной себя не считала. - Мне нужны вы сами, Джеймс, а не родители; ваше личное «Я», готовое отдавать и получать взамен. Вам трудно, но, пока готовность не станет полной, мы не поймём друг друга. Это как гипноз – пока не захотите поддаться, ничего не выйдет. - Серьёзно? – уставился он на Кристин. - В смысле, про гипноз… Женщина кивнула. - Абсолютно, но он всё равно не по вашей части. Джим фыркнул, откидываясь на спинку кресла. Ощущение маленьких глупостей проявлялось, когда он сидел вот так, на умеренно-страшных бархатных подушках. Доктор Китинг внимательно наблюдала за реакцией и иногда, казалось, читала мысли пациента прежде, чем тот их озвучивал. Наверное, она всё-таки была хорошим психологом. - Я вчера едва не порвал справку о смерти, - внезапно заговорил Джим, - ну, ту, выданную в госпитале. Руки не дошли разобраться с ней раньше, а тут вдруг появилась возможность, но я… не смог. - Не смогли или не захотели? – решив, что пришла пора заняться чаем, Кристин встала и подошла к столу – там, на подносе разместилось всё необходимое. Молодой человек пожал плечами. - Не вижу разницы. Может, было лень возиться с проклятой бумажкой, или я ещё не оправился от шока, или придумываю себе отговорки, или… - …Или «проклятая бумажка», как вы выразились, становится первым шагом на пути к выздоровлению, - подождав, пока гость возьмёт чашку с блюдцем, Кристин поставила поднос на низкий столик между креслами. Обилие столов, полок и полочек тоже являлось стильной чертой её кабинета, но Джиму сейчас как никогда было плевать на мебель. - В смысле? – покосился он на женщину. - По-вашему, я должен демонстрировать её как трофей и относиться к парням из Хоуарда снисходительнее? - Вы должны понять, чем руководствовались, вернув документ на место, - улыбнулась Кристин, - вполне возможно, Джеймс, вы сами вытащите себя из депрессии… * * * «Чем руководствовались, чем руководствовались…» Он понятия не имел, где искать ответ! По ошибке оживлённое существо в его лице возвратилось к учёбе и работе в университете, не понимая собственных мотивов и ходьбы по кругу, а тут – какие-то внутренние руководства! Жизнь действительно ходила по кругу. Родители продолжали держать сына под прицелом своей боязни, сплетни слегка утрясались, но легче не становилось. Все те, кому он помогал, кого поддерживал и восхвалял на правах друга – где они были? Почему отчуждение затаилось в глазах вчерашних приятелей, словно это к ним он пришёл с ножом и угрожал убить не себя, а чью-то младшую сестрёнку и выводок котят? Почему приходилось притворяться, что ничего не видно, и он остаётся нормальным человеком? Нормальным… Ну да, конечно. Ноги несли и несли по улицам, прохожие скользили и шуршали мимо как листья, изредка падавшие на тротуары. Незаметно шумные повороты и переходы сменила площадь, и Джим, оторвавшись от мыслей, обнаружил, что проходит мимо большого здания театра. Картинка иронично дополняла пассаж о притворстве и точно соглашалась по всем пунктам. Молодой человек остановился, прижимая учебники к груди. Он уже много раз ходил этой дороге, много раз видел и площадь, и круглый разъезд с пыхтящими автомобилями. Но никогда прежде не обращал внимания на театр, венчавший композицию. Никогда не смотрел на него как следует… Трёхэтажная постройка серого цвета, обклеенная внизу афишами, несколько дверей: одинаковых, нарядных, бесшумных. В них входили и выходили мужчины и женщины, собиравшиеся отдохнуть и развлечься. Джим с любопытством поднял голову, взирая на балконную галерею второго этажа. В театре люди тоже притворяются, верно? Но как-то по особенному, по-доброму. Это правильное притворство, в отличие от его незамысловатой версии. И хотя молодой человек ни разу не был внутри – и не только внутри этого конкретного – он чувствовал, что всё наверняка именно так. Всё должно быть так. Жаль даже, что за год романа он ни разу не догадался пригасить сюда Луизу… …Чьё-то неуместное плечо на узком тротуаре прервало состояние транса – от резкого толчка книги полетели на землю. - Эй, осторожнее! Спохватившись, Джим поднял учебники, только теперь обращая внимание, что тротуар действительно узок, а он занял всю середину. Листья-прохожие равнодушно или не очень огибали препятствие. Руки стряхнули грязь с обложек – по счастью, рядом не было никаких луж. Глаза снова обратились к театру, но последний невозмутимо и молча возвышался, безразличный к отдельным обитателям Эйвери-маунтин. Театр не хуже людей умел притворяться. * * * - Это странно, я уже с неделю хожу домой после занятий или встреч с вами… Дорога проходит через Корт Сквер, и каждый раз я останавливаюсь поглазеть на театр. Сеанс у доктора Китинг выпал на довольно солнечный день – яркий свет проникал сквозь тюлевые занавески, делая умеренность кабинета менее занудной. Кристин традиционно заварила чай, добавив к нему крохотные печенюшки. Сегодня она слушала охотнее – или, может, он проявлял больше активности? Или начинал привыкать… Оставив сумку с книгами на вешалке, Джим рассказывал о повторяющемся изо дня в день событии: прогулке мимо красивого здания. Он уже знал, что то называется театром Гордона, и ходил, надо заметить, не всегда мимо. В среду зачем-то прогулялся вокруг, обозревая стены, считая автомобили на парковке, вглядываясь в имена на афишах. Имена казались новыми и неведомыми – молодой человек узнал от силы парочку, про остальных прежде и не слышал. Впрочем, культурная просвещённость не была его сильной стороной, в чём Джим честно признался, теребя подлокотники кресла. - Почему бы вам с родителями не побывать на каком-нибудь спектакле? – спросила Кристин, поймав паузу в его дурацком «отчёте». - Это внесёт разнообразие, подарит хорошие впечатления, да и просто отвлечёт. - От самоубийства? - От цикличности, которую вы себе рисуете. От необходимости выживать, а не жить. Джим поёрзал, переключившись с обивки на пригоршню взятых печенюшек. - Я не знаю, как там, внутри. Не знаю, стоит ли посвящать кого-то и делиться открытием. Просто мне…, - он помедлил, жуя сладкое тесто, - мне так спокойно на Корт Сквер… Кажется, я хожу вокруг чего-то знакомого, словно видел эту красоту прежде, а потом забыл. Вот у вас бывает так? - Бывает, - не смотря на обещание и намерение говорить исключительно о делах пациента, Кристин кивнула, - с местами – редко, чаще с людьми. Пару раз казалось, мои друзья мне снились или проскальзывали на улицах прежде – до нашей дружбы. - С людьми, пожалуй, легче, - заметил Джим, повернувшись к окну и созерцая блики света на тюле, - а театр… Вы правы, наверное, но я боюсь. Боюсь разочароваться, что ли? Вдруг потеряю интерес, или родители не поймут, или спокойствие уйдет, когда я буду внутри… - Вы изо всех сил преувеличиваете, - мягко пожурила доктор Китинг, - во-первых, вам сейчас нужны сильные положительные эмоции, как я говорила. Во-вторых, нужно найти дополнительное общее с семьёй – они едва не потеряли вас в физическом смысле, но и морального стоит остерегаться. А в-третьих… Пауза. Джимми, успевший доесть печенье, неуверенно потянулся к бумажной салфетке на краю подноса. - В-третьих? - Нужно отвлечься от Луизы, - произнесла, наконец, женщина, - будет трудно. И больно. И не сразу получится. Но отпустить её необходимо – по крайней мере, временно. Плавным движением Кристин повернула ручку своей чашки в нужную сторону. - Жизнь полна сюрпризов и совпадений, Джеймс. Иногда – маленьких, а иногда – невероятных, как в случае с вашим несчастным тёзкой. К чему я веду: если суждено мисс Шоу и вам снова встретиться, это обязательно случится, рано или поздно. И именно сейчас выпала возможность научиться терпеливо ждать… В тот день он уходил от психолога, чувствуя невидимое глазу, едва уловимое обновление. Чувствуя, что судьба, возможно, действительно сжалилась и уберегла от страшной ошибки. Конечно, родители твердили то же самое, выслушав ещё раньше о встрече в парке, но… Они не заговаривали про ожидания – про то, что казалось немыслимым и недоступным. Чужое семейное счастье и гипотетическое свадебное платье Луизы ненадолго исчезли... Стоит ли ждать её, и сумеет ли он в принципе научиться ждать? * * * Три последующих дня не удавалось прогуливаться возле театра по вечерам – отец решил, что пора немного занять отпрыска и попросил помочь на фирме. В определённом смысле это позволяло проветрить мозги и набраться документно-бумажного опыта, хотя сосредоточиться на цифрах сейчас было трудно, как никогда. Интуиция упрямо и живо тянулась на Корт Сквер. А может, не интуиция, а руководившее им любопытство. Внять совету доктора Китинг насчёт семейного просмотра спектаклей Джим не отважился. Но на четвёртый день, когда образовалось свободное время, по привычке завернул на площадь. Была середина дня, и холодное осеннее солнце лениво разливало свет по галерее и окнам театра. Джеймс остановился на бортике тротуара, недосягаемый для автомобильных зеркал и человеческих локтей. Каждый раз проходил одинаково: он являлся сюда, не зная причины, занимал выбранную точку и отключался от реальности. Каждый раз в голове крутились вопросы. Что заставляло упорно стремиться на Корт Сквер? Что он пытался ощутить или понять, разрешая ногам уже известный путь? Покрепче вцепившись в книги, молодой человек смотрел на величественное здание и с безуспешной честностью искал ответы. - Сынок! Эй, тебе не нужна помощь? Он увлёкся абстрактными идеями и не сразу сообразил, что обращаются к нему. Из дверей кассы, находившейся справа, выглянул какой-то тип в мешковатой куртке и зеркальных «авиаторах»[79]. Заметив, что на него обратили внимание, мужчина кивнул, недвусмысленно приглашая подойти. Джим покачал головой, вернувшись к своему занятию. Ему не было дела до посторонних зрителей, сновавших мимо и стремящихся поскорее приобрести билеты. И, в любом случае, он не просил чужой помощи там, где пока не мог определиться самостоятельно. Незнакомец пожал плечами и извлёк из дверей кассы всего себя – изношенно-пропылённого но по-прежнему заинтересованного. Джим не хотел вмешательства и любопытства, не сегодня. Но чувствовал, что долго предаваться разглядыванию театра не получится. - Что ж ты там такое увидел, а? – встав на край тротуара по соседству, мужчина задрал голову и тоже посмотрел на серую стену с рядами окон. Затем – обратно на Джима. И вновь на стену. - Неужели интересное зрелище? - Неплохое, - вежливо ответил молодой человек, - здесь красиво. Затем помолчал и добавил: - А вы разве так не думаете? - Я? – незнакомец откинул со лба невразумительно рыжие длинные волосы. - Чёрт меня знает… Ну да, пожалуй, и впрямь красивое. Он вновь воззрился на стену, не то копируя восторг, не то искренне его проявляя. - А почему бы тебе не зайти? Может, внутри ещё лучше… О, Кристин-номер-два, этого не хватало! - А ещё там, говорят, работу предлагают… - Слушайте, мистер, - держась за спасительные книги как за остатки деликатности, Джим повернулся к мужчине, - не хочу показаться грубым, но я лучше просто постою здесь, согласны? Вас, наверное, ждут дела, спектакль или работа – ну, сами-то понимаете? Впервые в жизни он дерзнул открыто нарушить нормы поведения – родители, не успев наподдать за попытку суицида, сейчас бы точно взорвались от такого нахальства. Незнакомец снял очки, и Джима будто внезапной волной обдало – так мог бы смотреть волк, спокойный и уверенный в своей силе. Холодные серые глаза, казалось, замораживали и заставляли съёжиться. Впрочем, наваждение длилось не больше секунды – мужчина улыбнулся, и в ледяных омутах вдруг заиграло подобие живого тепла. Не считаясь со временем и с тактичным намёком, он прошёлся цепким взором по собеседнику – придумывал ответ или что-то другое подыскивал. - Забавный ты парень. Если б не выглядел как привидение, был бы ещё забавнее, - взгляд оформил выводы, а следующая фраза заставила вздрогнуть, - несладко тебе пришлось? - Что за…, - Джим, отступив на тротуар, едва не столкнулся сразу с несколькими прохожими, - откуда вы это взяли? Сердце неприятно задёргалось на своём законном месте. Неужто он настолько паршиво выглядит со стороны? И все желающие теперь могут пугать его догадками? Или фактами? Мужчина напротив, играясь с очками, тоже шагнул подальше от края дороги. - Люблю анализировать людей и разбираться в них. Ты выглядишь так, словно пытаешься проснуться, но боишься, что сладкий сон никогда больше не нагрянет. Считай это одной из причин, по которым я, возможно, вот-вот сделаю тебе деловое предложение. - Предложение? – Джим, на всякий случай, огляделся по сторонам. - Мне пора идти, мистер. Вы, наверное, действительно спятили… - Пока нет, но обязательно спячу, если не сяду обедать, - повторно улыбнулся собеседник, - идём, в конце Корт Сквер есть отличная забегаловка, угощу тебя чем-нибудь. И не смотри так, будто увидел злодейского мистера Хайда[80]. Я – всего лишь мистер Гордон, раз уж забыл представиться. Сэм Гордон. - Вы? – от последней фразы дыхание перехватило, и Джим медленно обернулся, глядя на стену позади себя. - Хотите сказать, что это вы… Здесь… - Именно я и именно здесь, - рассмеялся Сэм, надевая «авиаторы», - идём-ка, поболтаем. Оба мои предложения в силе… * * * «Домино», где они сидели уже минут сорок, было маленьким кафе с незатейливой обстановкой, но отменной кухней. Джимми, сперва ощутивший себя донельзя глупо и неловко, вспомнил загипнотизированных волшебной флейтой крыс, шедших неизвестно куда и неизвестно за кем[81]. Но когда официантка, едва ли не раскланиваясь, поприветствовала его спутника и проводила обоих к столику в углу, убрав оттуда пластиковую табличку, мысли стали понемногу собираться. К ним примешалось здоровое любопытство. - То же, что и всегда, в двух экземплярах, милая. И приличную сигару, - заказал Сэм, доставая из кармана тяжёлую золотую зажигалку. - Конечно, мистер Гордон. Джим проводил глазами сияющую официантку и сел на свободное место. Если бы не гарцующий персонал и зажигалка, вряд ли удалось бы поверить. Впрочем, и с ними выходило неважно. Теперь, когда он знал, кто перед ним, потёртость мешковатой куртки не обманывала, как и скромный бежевый костюм под ней. И сам человек в этом костюме. - Ты и правда похож на привидение, - Сэм, оказывается, тоже украдкой изучил парня, - ненужно дёргаться, я не собираюсь ни похищать, ни травить тебя. Более того, могу рассказать кое-что: пару недель назад, куря возле окошка своего кабинета, я лениво разглядывал улицу. Помогает, знаешь ли, выбросить мусор из головы и настроиться на нужный лад. Так вот, я курил и вдруг увидел медленно идущего вдоль театра мальчика. Он периодически посматривал на окна, но не замечал их. Он будто ожидал, что небеса вот-вот разверзнутся, и случится нечто выдающееся или нечто ужасное. Подходящее описание? Извини за маленький спектакль на площади – я, кстати, не спросил твоё имя… - Джимми, - молодой человек смутился, однако любопытство продолжало подогреваться, - вы действительно хотите взять меня на работу или это – розыгрыш? И почему меня? - Я не занимаюсь розыгрышами, сынок, - отмахнулся Сэм, - а если бы не был настроен серьёзно, то не ждал бы твоего возвращения три дня, чтобы засесть сюда… - У меня накопились дела, поэтому я отсутствовал, - внезапно начавшиеся оправдания тут же и иссякли, - стоп, мистер, вы ждали незнакомого человека? Но я мог вообще больше не появиться! Тут очень вовремя подоспел заказ – крепкий английский чай, два сложных сандвича и роскошная сигара, чей кончик сразу подпалил голубоватый всполох из зажигалки. Наблюдая за курительным священнодействием, Джимми машинально разлил напиток по чашкам и осмотрел содержимое тарелки. Любопытство любопытством, но есть захотелось уже не за компанию, а всерьёз. - Что-то мне подсказывает, ты бы просто так не прекратил свои прогулки, - тёпло-холодные глаза опять смотрели на него, полные несочетаемых эмоций, - я видел людей, которых интуитивно тянет к чему-то, но они боятся последовать зову. Насмотрелся в кино, когда снимал… - Так вы ещё и режиссёр? А я думал, только владелец театра. - Я многофункционален, юный Джеймс, - фыркнул Сэм, выпуская в сторону облачко дыма, - ты, выходит, даже не читал обо мне? Пришлось сокрушённо качнуть головой. - История за историю, - мужчина переключился на чай и отложил сигару, - я опишу тебе в красках театр и немного – свою биографию, а ты потом расскажешь свою, хотя бы сухими фактами. Договорились? - Договорились, - Джим тоже поднял чашку. Он удивлялся и поражался себе, он не мог понять, почему шок от странного знакомства всё сильнее уступает интересу. «Домино» было милым и уютным, чай – достаточно горячим, сандвич – вкусным, а Сэм Гордон… Он был неописуемым. Человек, сидящий напротив, лихо дымил сигарой, улыбался, размахивал руками и повествовал о театре пополам со списком снятых фильмов. «Становление мастера», «Афёра в Киото», «Миллион и пара центов». Последний Джим смотрел, в чём тут же и признался. Он чувствовал, как внутри бенгальский огонь искрит – ветреный парнишка, некогда сидевший с воздушным змеем на дереве, плавно возвращался, вытесняя угрюмого страдальца. Минут через двадцать он загорелся желанием посмотреть прочие фильмы Сэма. Ещё через пять заметил, что допил чай и потянулся за второй порцией. На сороковой минуте беседа с «Кристин-номер-два» вовсе перестала вызывать трудности. Если он ничего не знал о существовании невозможного человека с хищным взглядом прежде, то обязательно должен был выяснить теперь. Впрочем, нет, взгляд Сэма, игравший на контрастах, больше не настораживал – то ли за беседой удалось привыкнуть к его необычной манере смотреть, то ли режиссёр её «отключил». Он говорил о театре как о великой гордости, как о чём-то безгранично прекрасном и всегда живом: расписывал зал и множество людей, трудящихся за кулисами, спектакли, восторг зрителей, отдельные забавные истории, случавшиеся то и дело… Джимми слушал, затаив дыхание и впервые чувствуя себя не просто хорошо, а совершенно правильно. Даже не успел повторно удивиться, когда начал плести что-то о самом себе и небольших трудностях. Или больших? О необходимости измениться, по мнению знакомой… Инстинкт самосохранения и микроны гордости не позволили вот так, сразу, откровенничать про несбывшийся роман, суицид, психолога и депрессию. С другой стороны, Сэм, возможно, и не нуждался в точности формулировок для точных впечатлений. Он не сыпал комментариями и охами. Когда сигара была докурена, а счёт - оплачен… нет, ещё раньше из внутреннего кармана явились записная книжка и ручка – самые дешёвые, в противовес зажигалке. Гордон выдрал пару листков и написал что-то на каждом. - Держи, - на первой страничке оказались номера телефона, на второй – заверенная сложной витиеватой подписью записка в кассу, - мне пора возвращаться, да и тебя я здорово отвлёк. Отдашь послание леди в окошке, когда начнёшь созревать, вручит тебе три пригласительных на любой спектакль. Но начать рекомендую с «Гамлета» – принц датский чем-то на тебя похож. А по телефону позвони, когда совсем дозреешь, устрою, к примеру, в мебельный цех. Скрипнул отодвигаемый стул – если владелец театра и оставил выводы при себе, то его действия казались очевидными. Безумными в своей очевидности, как эффективнейшая из терапий. Джим, не особо верящий в чудеса, испытал головокружение. - Почему, я мистер Гордон? Просто оказался в нужном месте, верно? Он знал золотое правило любого везения – никогда не интересоваться причиной. Но не мог не спросить. Любопытный нос опять ткнулся в непрошибаемый скептицизм. А Сэм и не имел ничего против. - Может, случайность и веление звёзд. Или ты на самом деле в нужном месте. Или я бросаюсь капризами, и в театре давно ищут парня для мелкой работёнки, а те, кому предназначались билеты, за ними не придут. Независимо от того, что ты выберешь, всё будет хорошо – просто не может быть иначе. Главное – не потеряй бумажки. Спрятав ручку и записную книжку в карман, мужчина неожиданно подмигнул – сейчас взгляд серых глаз был не холодным и не тёплым, а почти горячим. - Надеюсь, ещё встретимся, юный Джеймс. Он ушёл, всё решив прежде, чем молодой человек сформулировал первый десяток дурацких вопросов. Это по-прежнему походило не то на сон, не то на розыгрыш – можно подумать, здесь и сейчас не заурядный человек, а волшебник сидел, болтая о насущной ерунде! Скептицизм медленно трансформировался в нерешительное робкое ожидание. «Либо нечто выдающееся, либо нечто ужасное»… Родители, доктор Китинг, а теперь ещё и новый знакомый, окружая, сходились во мнениях. Стоило вообразить их «консилиум», и рука с зажатыми в ней плотными листками виновато дрогнула. Джеймс Роджерс ещё не знал, что скоро ожидание вернётся к любопытству, и он использует обе записки. Как не знал и того, что они навсегда вырвут его из прежней жизни, подарив новую… * * * Полгода в театре, проведённые, преимущественно, с шумной компанией рабочих, преобразили недавнюю тень существования, вернув ему на смену краски жизни. Мужчины и женщины, все – со сложившимися историями… По большому счёту, их не заботила история Джима, хватало своих. Но так было и лучше. Он помнил практически каждый день, каждую декорацию и каждое случайное знакомство. Помнил первый визит на судьбоносного «Гамлета» вместе с родителями – не хотелось думать, чьё это влияние, кто приносит пользу или кто подталкивает к приятному времяпрепровождению, не обещавшему ничего. Думать хотелось только о том, что оно помогало… - Эй, Джимми, возьми-ка и нам кофе! - Парень, подай то! - Принеси это! Кто-то звал его Джимом, кто-то – Джимми. Некоторые вообще имя пропускали мимо ушей – им было не до очередной мелкой фигуры в рабочей иерархии. Но все вместе они позволяли занять и руки, и дни, сплетавшиеся в недели. В шесть (или больше) месяцев… Университет Хоуарда, экономику и цифры он послал к чёрту даже раньше. И нельзя сказать, что маму с папой очень огорчило такое решение. Кажется, они готовы были простить любой бунт, лишь бы дорогой сын нашёл себе призвание и никогда больше не делал глупостей. Забавно, что призвание нашло само, предложенное на вырванных из блокнота листочках. Призвание, подаренное странным человеком в зеркальных «авиаторах». Сэм Гордон не исчез из жизни Джима, впихнув того в многолюдный театральный мир. Похоже, наоборот – стремился уделять внимание его своеобразной «карьере». Не проходило и дня, чтобы мужчина, отловив новичка в длинных коридорах, не поинтересовался успехами или не пожелал хорошего дня. Сперва – изредка, потом чаще. Джимми, поначалу воспринимавший всё как элементарную дань вежливости, вскоре понял, что вечно занятому бизнесмену и правда есть до него дело. Он ничего не знал об этом человеке и не считал себя вправе выуживать информацию у первых сплетников, но однажды подпаленный интерес не мог угаснуть. Оставалось лишь наблюдать, самостоятельно решая, что, почему и ради каких целей. Сэм не был сентиментален – тут никто не сомневался. Он не был ни жёстким, ни мягким, всегда действовал по ситуации, умел и кричать, и ругать, и крепких выражений подбавить. В то же время, он умел веселиться и проявлять щедрость, нередко его можно было застать за болтовнёй с актёрами или постановщиками, чьё творчество демонстрировалось зрителям. Нередко он угощал Джима отличнейшим чаем, без слов предлагая по пути горячую полную кружку и, как ни в чём не бывало, направляясь дальше. Порой он ставил дисциплину на первое место, забывал о сочувствии и чужих проблемах, диктовал свою волю и морально «шлёпал» несогласных. А в следующий раз мог одарить желающих лишним выходным, тёплой улыбкой и комплиментом работе. Самое интересное, что театралы отлично знали о переменчивости босса и каждый бзик воспринимали согласно правилам. Видимо, давно научились балансировать на гребнях незримых волн, не проваливаясь в водяную бездну. Был ли Сэм Гордон добрым? Безусловно. Бывал ли он злым? Что ж… Годы спустя, когда знакомство станет дружбой, Джимми по-прежнему будет раз за разом возвращаться мысленно к случайному обеду в «Домино» и человеку с сигарой. К первому демонтажу и сборке реквизита своими руками. К спасению из «бездны» – тогда неощутимому, а позднее очевидному. Он узнает и о нескольких браках начальника, и о семейной трагедии, постигшей того в молодости. И о нюансах достаточно тяжёлого характера. Сэм никому не был по зубам, как принято выражаться: он приближал и отдалял по усмотрению, считался с мнениями только тогда, когда это было полезно театру, в первую очередь, и ему лично – во вторую. За шесть месяцев, проведённых в новых условиях, Джим здорово подсел на коронное «всё будет хорошо…», выучил статьи о Гордоне и понял жизнь лучше, чем за предыдущие два десятилетия. Но так ли он сам был полезен театру и его владельцу? В начале февраля Кристин сказала, что необходимости в её услугах больше нет. - Вы не только встали на правильный путь, Джеймс, но и сами нашли способ выздороветь, как я и предполагала. Остаётся пожелать вам, чтобы отныне лестница неизменно вела только вверх и вперёд, - заключила психолог. «Вверх и вперёд…» Как так, а? Джим испытал смутную грусть, поняв, что расстаётся не с врачом, а с доброй приятельницей. Последние месяцы ему удавалось следовать рекомендациям и не думать о Луизе – по крайней мере, пытаться не думать. У него тоже появились заботы и вопросы. И все, вот странно, были решаемы. Наверное, тогда он увидел свою личность со стороны. И тогда же пообещал себе стремиться вверх и вперёд – в любом начинании. Особенно в театральном, к которому прикипел: к виденной между спектаклями сцене, к месту, к атмосфере. К новой яркой жизни, уводящей за горизонт длинной-предлинной дорогой. Он с неделю думал, как поступить. Можно было, конечно, остаться в театре, продолжить работу и перекочевать со временем в другой цех, а то и получить повышение. Осенью начинался новый сезон… Но можно было и прыгнуть – сразу через несколько ступенек, наугад, веря в удачу. - Ты набрал такую скорость, что глупо сбавлять её теперь, Джеймс, - пожал плечами Сэм при очередном разговоре. Только он использовал неизменное «Джеймс», точно полное имя могло удержать официальность или дополнительный мини-каприз бизнесмена, - впрочем, стоит учесть или хотя бы принять к сведению мнение семьи. - Родители ещё зимой смирились, что не бывать мне экономистом, - признался молодой человек, вспоминая бегство с учёбы, - не знаю, как насчёт скорости, но что-то внутри и правда переключается. Мне не хотелось бы уходить отсюда и забывать ваш театр. Сэм добродушно рассмеялся. - А кто сказал, что его обязательно нужно забывать? Иногда, чтобы сердце полностью покорилось, нужно отдалиться – на время, до полного вырастания, так сказать. Ты пока ещё стоишь на носочках. Он тут же поморщился, оценив витиеватость своих слов. - Чёрт, ненавижу метафоры. Падок я на них в последнее время, как леди на шоколадки. - У вас отлично получается, мистер Гордон! – прыснул Джим, уворачиваясь от шутливого подзатыльника. - Всё-всё, меня здесь уже нет! - И правильно, иди работай, - кивнул Сэм, - а на досуге подумай о моих словах… Слова его вспомнились тем же вечером. И следующим утром, не давая покоя и расслабления. Заражаясь любовью к метафорам, столь нетипичной для сурового начальства, Джим кидался мысленно то к одному, то к другому варианту. Чувствовал себя канатоходцем перед первой взрослой прогулкой над манежем. Никакой страховки, никаких соскрёбываний старых связей и отношений. Никаких цифр, документов и подсчётов. Дорога, на которую ноги ступили осенью, продолжала уводить к горизонту. И аккуратно сложенная пополам справка о смерти, до сих пор лежащая в столе, была тому доказательством. Глядя на изученные вдоль и поперёк неровные строчки, втиснутые между напечатанных фраз, молодой человек понимал, что решение принято давно. Судьба предвидела, как лучше и вернее, подбросив ироничное совпадение-недоразумение. Глаза переметнулись к фотографии, лежавшей под документом – родители тогда спасли не только наследника, но и запачканный кровью снимок, прилипший к полу. Снимок, о котором он тоже учился не думать, но захотел оставить – маленькую частичку прошлой личности перед созданием новой. Осенью Джеймс Роджерс не вернулся в театр Гордона, затерявшись где-то на просторах Эйвери-маунтин. Зато театральный институт, пробовать себя в режиссёрском деле, посетил ничем не примечательный молодой человек: рыжий, невысокий. Довольно скромный. И наконец-то не боящийся проснуться… * * * - Алекс! Алекс, куда ты так рванул, подожди! Громогласный счастливый вопль нагнал на ступеньках у выхода. Настолько внезапный, что студенты – будущие актёры и режиссёры – на мгновение замерли. А затем, как по команде, продолжили расходиться в разные стороны. Ещё секундой спустя на плечи опустились тяжёлые сильные руки – скорее даже шлёпнулись с размаху, и тот же голос довольно произнёс: - Попался! Куда это ты бежал без меня, приятель? За спиной обнаружился молодой человек с романтической чёлкой и упрямым героическим подбородком. Всегда сияющие глаза смотрели лукаво и дерзко, с насмешливым вызовом. Такими завидными качествами обладал только один человек среди его знакомых, как и неизменной гитарой на ремне. - Прости, Эйб, - извинился Алекс перед другом, - из головы на занятиях всё вылетело. А что, собственно, не так? Абрахам Дженнингс, студент последнего курса, округлил глаза и вздохнул с истинно театральной обречённостью. - У нас планировалась вечеринка… - Чёрт! - Приятель моего приятеля заявил, что пора знакомиться с киномэтрами и набираться опыта общения. - Угу… - А я подумал то же самое о тебе и… Проклятье, Алекс, ты не разыскал меня ни вчера, ни сегодня, а через два часа нам надо быть на месте! Ты едешь? Повторное «Чёрт!» эхом отдалось уже в мыслях. - Эйб, я не умею столько гулять, - вкрадчиво признался Алекс, пропуская девушек, сбегающих по ступенькам, - я действительно забыл о сегодняшней вечеринке, зато позавчерашняя до сих пор не даёт покоя… - Ерунда, - потянув друга за локоть, Абрахам первым стал спускаться с лестницы, - ты мне ещё спасибо скажешь когда-нибудь. - За выпивку? - За полезные знакомства! Тебя никто не заставляет пить – если на то пошло, позавчера ты всего лишь спор проиграл. - И из-за него чуть не проспал утренний мастер-класс. - Ой, не будь занудой. Сегодня мы явимся туда исключительно для пользы дела: потрепемся, поужинаем бесплатно, расскажем о своих планах… Я возьму Соню, ты девчонкам глазки построишь. - Я не умею. - Что? Ты – и не умеешь? – от неожиданности Абрахам остановился, круто развернувшись – гитара тут же огрела по боку. - Помяни моё слово, Алекс Гаррет – если мнение опытного пятикурсника и самого перспективного студента что-нибудь значит – ты умеешь. И, что бы там ни думали сейчас, однажды ты начнёшь сводить с ума своим коронным прищуром… вот-вот, этим самым! Господи, как только у тебя получается? Я так не умею! Алекс смущённо покраснел. - Сколько раз говорить – не знаю? Это ты у нас – по мимике спец, а я лишь рядом стою! - Ну да, ну да…, - многозначительно захихикал Абрахам, поправляя гитару, - идём уже, несчастье моё неопытное. Ты же всё-таки не против приключений и организации профессионального будущего? - Вот тебе за «неопытное», - Алекс аккуратно и ловко отвесил другу пинка, мстительно ухмыльнувшись, - а к приключениям, так и быть, веди! Покорившийся судьбе, он шагнул следом за Эйбом. Препираясь и шутя, они миновали лестницу и покинули территорию учебного комплекса, где проходили занятия. Театральный институт с минимумом возможностей и кучей амбиций… Смешно сказать, при дефиците помещений приходилось арендовать площадки возле химической лаборатории – жалостливые учёные проявили широту души и разрешили креативить на территории несколько раз в неделю. Студенты воспринимали такое соседство по-разному: кто-то пугался, кто-то любопытствовал, а кто-то нещадно поносил театральный бюджет. - Когда-нибудь и наш комплекс достроят, но мы к тому времени уже сами будем учить детишек, старина, - любил шутить Абрахам. Алекс полностью соглашался с другом – однако, нынешняя жизнь и перспективы позволяли закрыть глаза на неудобства. Три года минуло с того дня, как тихоня Джеймс Роджерс прекратил своё символическое существование. Три года его место занимал некий Александр Гаррет – подающий надежды мальчик, с полуслова понимавший указания и рекомендации. Он регулярно посещал занятия в Современном Драматическом, не ленился ездить на практику в треклятую лабораторию и снимать узкую комнату в центре. Он носил длинные волосы, прикрывающие уши, и героичностью подбородка не уступал Абрахаму Дженнингсу, с которым судьба свела год назад. Будущий актёр сразу обратил внимание на нового знакомого, а потом стихийно перевёл того в разряд лучших друзей и всюду таскал с собой. Почему «Александр Гаррет», кстати? На ум приходили далёкие сцены из детства и слова отца, хотевшего, вообще-то, назвать сына Алексом. Или дочку – Александрой. Мать настояла на Джеймсе, используя в качестве козыря свой характер, испортившийся на время беременности. Всё это, конечно, было не принципиально, но пустяк осел в памяти, с сотней других моментов и фактов, значимых и глупых. Была там и деревянная вывеска на стене, случайно зацепившая взгляд жарким летним днём. «Гаррет и сыновья. Юридическая компания». Видит Бог, Джимми Роджерс никогда не сложил бы два момента воедино, но только Джимми уже не было, верно? От него остались три параллельных шрама на сгибе локтя. А добровольное балансирование между прошлым и будущим требовалось озаглавить, чтобы окончательно вступить в другую жизнь. Так, с минимальными эффектами и усилиями, родился новый человек – ещё незнакомый, непластичный, непонятный. Но само сочетание «Александр Гаррет»… Оно согревало и возвеличивало, будто в морозный день удалось укрыться мягким пледом и нахлобучить изысканную корону на голову. Джимми «примерил» Алекса, понимая, что эту личность надо учиться носить. Благо, теперь возможности позволяли. Не думать о Луизе тоже получалось. А зачастую было просто некогда. Этюды, задания, сценки и репетиции. Работа в Современном Драматическом. Новые знакомые и какая-то искрящая, беззаботная действительность. Он стряхивал с себя последнюю шелуху прежнего существования, убеждаясь, что наконец-то идёт вверх. Что старый лис Сэм Гордон был прав – может, давал шанс передумать и лишний раз проверял твёрдость убеждений. Готовность навсегда связаться с искусством. Что бы там этот невозможный тип не ставил себе задачей, а своего добился – помог, показал. Открыл. И направил в нужную сторону, не позволяя оглянуться. Единственными на кого хотелось оглядываться, были родители: Лили и Клайв сменили адрес, отвечая на вопросы о сыне мастерски неопределённо – уехал. Это не мешало семье встречаться, видеться и перезваниваться. Нечасто, но всё-таки. Для остальных он был тем, кем хотел быть: приятелем и добрым знакомым. Одним из множества в славной компании. Как-то сразу получилось, что однокурсники пожелали видеть его своим другом. Парни и девушки, многообещающие и посредственные, талантливые и не очень. Кто-то так никогда и не пробился к сценической славе – утрачивали интерес, ломались по пути. Кто-то ушёл в кино или занялся продюссированием, предпочтя избегать огней рампы. Имелись и те, кто, исчезая, быстро забывал Алекса и всех, с кем веселился. Но ещё была особенная группа – люди, видевшие в нём идеальную режиссёрскую сумасшедшинку: преподаватели, состоявшиеся знаменитости, с которыми знакомили студентов, опытные и дальновидные старшекурсники. И Абрахам Дженнингс. Наверное, молодому актёру, а тогда ещё и певцу, суждено было обогнать прочих и помочь другу создать образ, позднее сросшийся с душой. А может, они оба создали друг друга, в каком-то смысле – взаимное влияние сказалось и на карьере и на характерах. Будущий режиссёр подбавлял серьёзности, тогда как Эйб, закончивший обучение на несколько лет раньше, незаметно и ненавязчиво увлёк приятеля музыкой и игрой на пианино. Поначалу давалось с трудом, а потом легче и легче – композитором Алекс, ясное дело, не стал, но расслабляться под аккорды всё же научился. Спектакли сменяли этюды, становясь более частыми и длинными. Увлечённость театром перерастала в искреннейшую привязанность и любовь, а недели и месяцы складывались в годы. Очень скоро на горизонте замаячил собственный выпуск, ставящий не точку, а скорее многоточие под первым этапом. Дальнейший путь был открыт любым возможностям. * * * - Джимми! Эй, Джимми, чтоб тебе провалиться, подожди! Страх расползается где-то в районе лопаток, парализуя и пресекая движения. Он замирает посреди тротуара, не в силах шевельнуться, не в силах ответить на зов и понять, кто и зачем окликает. Джимми? Сердитый женский голос слышен, наверное, через всю улицу. - Да погоди же ты, нам надо поговорить! Луиза…? Прохожие, скучковавшиеся у перехода, начинают оборачиваться и искать глазами незнакомку. Он тоже ищет, чувствуя себя среди толпы в относительной безопасности. И спустя вечность, когда глаза ловят невысокую блондиночку, спешащую за каким-то самодовольным типом, всё встаёт на свои места. «Джимми», ну конечно! Взор перескакивает с одного лица на другое – так могут быть похожи только близкие родственники, брат и сестра, способные довести друг друга до икоты или истерики. Дорогу Алекс Гаррет переходит с неуютным чувством. Две разные жизни снова сливаются воедино, а над инстинктами ещё надо работать и работать, если только он не хочет шарахаться от каждого следующего тёзки. * * * - Но почему всё-таки «Александр Гаррет»? – заинтригованно спрашивает Сэм, когда их повторно представляют друг другу. Официальная часть и кофе позади, а разговоры о первом спектакле в стенах долгожданного театра Гордона – скорее формальность. Он вернулся домой и осознаёт это. И бизнесмен, намекнувший новому заму, что встречал прежде молодого режиссёра, даже не кривит душой. Вряд ли Джулиан Джексон может оценить прелесть момента, но он безропотно усаживается за стол и бумаги – начальство решило самостоятельно провести «старого знакомца» по родным коридорам. - Если скажу, что имя случайно придумалось, но у него долгая история, вы ведь не поверите? За пять лет Сэм изменился – морщин на лице прибавилось, как и седых волос в прежде мутно-рыжей шевелюре. Почти того же оттенка, что у самого Алекса. Правда, последний уже не щеголяет длинными кудрями – в театр является коротко стриженный и безумно обаятельный молодой мужчина. У него есть подружка, выходной костюм и куча профессиональных планов. И неукротимое желание стартовать с очень личного и знакового «Гамлета». - Не поверил бы, если бы не помнил, с кем имею дело, - тёпло-холодный взгляд Сэма проходится по собеседнику – как в старые добрые времена, - ты боялся заглянуть сюда когда-то, видел во всём подвох и откровенно топтался на месте, не зная, чего на самом деле хочешь. Ты мог не вернуться, но вернулся. - Я помню, - кивает Александр, чьё воображение подкидывает нужный образ, - но мне снова нужно было это ощущение правильности. Чтобы «всё было хорошо, ибо просто не может быть иначе». Надеюсь, теперь хватит сил не только стоять на носочках. - Что… Ох, Господи, ты запомнил? – Сэм недоверчиво замирает и вдруг смеётся, тоже вернувшись к некогда созданной метафоре и любимому выражению. А затем, скрепляя повторное знакомство, кладёт руку на плечо режиссёру. - Что ж, отныне мы – ещё и коллеги. Прибереги-ка длинную историю, и добро пожаловать в театральную семью, Александр Гаррет! * * * Шло время. Молодой постановщик набирался опыта, учась не идти следом, а вести за собой. Учась решать, рисковать и побеждать, отдавать команды и предвидеть на три этапа вперёд. Театр Гордона, представший перед глазами после долгого отсутствия, показался ещё красивее, чем прежде: ало-золотистый зал, сияющие коридоры, множество улыбчивых людей… За пять лет техническая часть закулисья так же успела измениться – знакомые лица практически не попадались. Молодёжь кругом была новой, а старожилы не узнавали режиссёра, вряд ли сопоставляя его образ с тем мальчиком, что крутился когда-то за сценой. Нельзя сказать, что Алексу это не нравилось. Он понял, что здорово соскучился и готов сразу взяться за работу. Он так и сделал, мгновенно обосновавшись в коллективе и отлично поладив с заместителем Сэма – Джексоном. Или Джей-Джеем, как его порой звали. Вверх-вверх и дальше – что ещё нужно, правда? Жизнь завертелась, разогналась и рванула вперёд, параллельно карьере. В какой-то момент плотный узел разорвался одним-единственным событием – смертью матери. Лили Роджерс, положившая силы на возвращение сына к жизни, за свою не поборолась. Но она избежала трагичности, умерев во сне, быстро и спокойно. Будто так и нужно было. После, наверное, стоило благодарить «Гамлета», за возможность переключиться, не думая о тяжёлом и мрачном. Негласно первый спектакль Алекс посвятил именно матери, даром, что ни в одном интервью это не упоминалось. А позже и вовсе не было смысла затрагивать тему – он снова справился и снова шагал вперёд. Он шагал, стиснув зубы и преодолевая слабости. Научился легко разбираться в пёстрой россыпи звёздных имён – актёры приходили и уходили, со многими укрепилась дружба. О проектах Гаррета и творческой атмосфере в них всегда говорили с теплотой, хотя сам Алекс не считал себя выдающимся гением – он старался понимать и рассчитывал на ответное понимание. Нередко думал о матери, стремясь к перенятой у неё человечности. Возможно, секрет был исключительно прост? Совместных проектов, кстати, не избежал и Абрахам Дженнингс. Голливуд почти сразу вцепился в молодого выпускника, и ролей становилось всё больше. Но университетский друг, таскаемый по вечеринкам и мастер-классам, имел преимущество и право нарушать актёрский покой любыми предложениями – последние улучшали настроение и рассматривались в обязательном порядке. * * * Шло время. Когда режиссёрский труд начал приносить первые награды и успех, слова Эйба об учебном комплексе неожиданно стали правдой. Расцветал город и, разумеется, расцветали возможности культурной составляющей. Эйвери-маунтин и его театры из факта превратились в модное явление. Алекс, мотавшийся между Гордоном и Современным Драматическим, засвидетельствовал эту истину лично. Может, именно город оказывал на него такое влияние, продолжая менять? Съёмная комната давно уступила съёмной квартире, а та – уже собственной. В газетах и на радио всё чаще говорили о протеже Сэма как о некоем талантливом открытии. Путь продолжал уводить вверх и вперёд. Накануне тридцатилетия коллеги задумали хорошую вечеринку для режиссёра, но Абрахам играючи опередил их. За два дня до праздника, отзвонившись, договорившись и проявив таланты разведчика, он выдернул друга из театральных стен, взяв с собой на выездные съёмки. Ничем особенным нынешняя роль не отличалась, но дело было не в ней. Песчаный карьер, куда в полдень добралась группа, пронизывали солнце и ветер. Несколько трейлеров стояли поблизости, операторы фиксировали точки, остальные занимались сценарием и запасами холодной воды в бутылочках. Большая часть пространства отдавалась ярким блестящим мотоциклам, носившимся по заданной траектории. Параллельно рельсам камеры, вдоль трейлеров и обратно, навстречу друг другу – парни за рулём красовались, используя обеденный перерыв для развлечения. Выход Эйба был минимальным: несколько диалогов с обоими байкерами, которые по сюжету исполняли роли его братьев. - Когда молодёжь сама делает нужные трюки – это приятно, - доверительно шепнул Абрахам, - актёр греет самолюбие, а смета пропускает лишние расходы на каскадёров. Сигаретку? - Пожалуй. Они вдвоём сидели возле трейлера, куда песок не долетал. Алекс, быстро освоившись в новой обстановке, с удовольствием затянулся и посмотрел на мотоциклистов. Его взгляд не укрылся от подозрительно довольного друга. - Джеф или Хью? А, неважно, оба мечтают покатать тебя в следующий перерыв, я уже всё устроил. - Что? Смяв сигарету, режиссёр уставился на Эйба. - Я серьёзно, - подтвердил тот, - не переживай, транспорт у них собственный и застрахованный – это раз. Оба мальчика были год назад на твоём открытом занятии и любят твои спектакли – это два. - Байкеры-поклонники? – Алекс оглядел актёров уже заинтересованно. - Я помню какого-то Джефа, он расспрашивал тогда о погружении в образ. - Вот снимет шлем – и проверишь, твой ли. Заодно сам погрузишься в образ гонщика. Внеплановая авантюра представлялась сомнительной, но огорчать Эйба, устроившего побег с репетиций, не хотелось. А несколько часов спустя, когда Алекс надел шлем и уселся на первый из мотоциклов, стало ясно, что огорчение вряд ли предвидится. Джеффри Аллен – тот самый, что посетил его занятие – лихо стартовал с места, подняв красивую волну песка и сопровождая манёвр победным кличем завоевателя. Алекс зажмурился, вцепившись в молодого актёра, потом осмелел и открыл один глаз. За ним – второй. Потом с улыбкой вошёл во вкус и постарался расправить плечи. Когда время вышло, и Джефа сменил Хью Грейвс, не менее азартный и скоростной, Алекса уже переполняли впечатления. От весёлой болтовни и виртуозных поворотов сердце колотилось в счастливо-сумасшедшем ритме. Он был искренне благодарен Эйбу за сюрприз и теперь точно знал, чего хочет – научиться ездить вот так же, легко и лихо. Наверное, внутренняя сумасшедшинка тянулась не только к режиссуре – она хотела ещё чего-то, опасного и приятного. Совершенно ненормального. Алекс дал себе слово освоить рискованную науку и обзавестись однажды собственным мотоциклом. * * * «Луиза Шоу – запрос не дал результатов». «Луиза Шоу – нет информации». «Луиза Шоу – сведений нет». Вряд ли он ожидал чего-то нового, раз за разом пытаясь выяснить адрес. Да какой там адрес, в сущности – собрать крупицы сведений, хоть что-то новое, что могло бы появиться в архивах за прошедшие годы. Когда настало время вспомнить? Уже давно – сразу после выпуска из института и прощальной вечеринки, когда Алекс понял: грядёт возвращение в театр, так и не показанный дорогому человеку. И осколки Джимми заворочались, подсказывая, что теперь пора. Теперь можно думать о Луизе, не боясь боли. Начав поиски, он думал. Без адреса, без чёткой информации – на одной лишь волне собственных воспоминаний. Городской архив и данные университета, немногочисленные сведения о знакомых, которым несколько раз писались письма от лица друга детства и юности Луизы. Всё было впустую. И безнадёжно. И Алекс вынужден был вновь становиться собой, запихивая прошлое назад, в глубины памяти, словно ей или сердцу вечно мало, и опыт ничему не учит. «Луиза Шоу – запрос не дал результатов». Он надеялся, а потом разочаровывался. Повторно обретал надежду. Казалось, это никогда не кончится. Казалось, лучше и не начинать в следующий раз. Но он не был бы собой, если бы перестал надеяться совсем. Безумно хотелось верить, что давняя знакомая – доктор Китинг – не просто так ободрила возможной встречей… * * * Получение первой «Тони», сопровождавшееся волнением, не могло не запомниться. Все только и делали, что обсуждали номинацию – сперва теоретическую, а потом и реальную. Алекс относился к почётной перспективе взвинчено и, наверное, предпочёл бы отдать необходимые почести кому-то другому. Однако, Сэм Гордон и Тим Стронг, полетевшие с ним в Нью-Йорк на правах «группы поддержки», думали иначе. - Назови причину, по которой тебя должны обойти с наградой? – недоумевал объёмистый Стронг, упакованный в смокинг. Алекс, в чьём номере мужчины находились, поправил бабочку и криво улыбнулся. - Как минимум я забыл написать шпаргалки с речью и не готов импровизировать. Если – вдруг! – выиграю, не оберусь позора. - Не случится никакого позора, даром, что ты и балбес редкостный, - входная дверь открылась, и на пороге, дымя сигарой, предстал Сэм, тоже в смокинге. В руках мужчина держал два плотных листка с аккуратными ровными строчками текста. - Держи, герой, - фыркнул Гордон, протягивая шпаргалки, - если кто узнает, что я своему ведущему режиссёру просил отпечатать бумажки на гостиничном принтере, да ещё в последний момент… Нас поднимут на смех, парень! И твоя Дебора будет первой! - Не будет, - ответил Стронг, не дав поблагодарить, - мы никому не скажем, а до Радио Сити[82] он успеет раза три прочитать. Сейчас в машину сядет и начнёт. - Вслух. - С выражением. Улыбки обоих были поистине хищными. Режиссёр зябко поёжился и просмотрел свой монолог. - Не знаю, как насчёт «с выражением», но вы действительно спасли меня, Сэм. Благодарю. - С тебя премия, - невозмутимо заявил Гордон и подмигнул, - на меньшее я не согласен! То ли слова подействовали волшебным образом, то ли удача была на стороне Эйвери-маунтин в тот вечер… Уже пару часов спустя Алекс держал в руках заветную статуэтку и, стараясь не запинаться, озвучивал торопливо пересказанную речь. * * * «Луиза Шоу. Критерии поиска: расширенный поиск». Когда социальных сетей в Интернете становится больше, чем пальцев на руках, он продолжает. Обзывает себя идиотом и продолжает искать. Растёт список тёзок и фотографий, перечень ссылок и придуманных черновиков для неотправленных писем. Дебора ничего не знает, да и не только она. Для всех Алекс – богатый счастливчик, переполненный идеями. У него уже не подружка, а жена, самодостаточная особа. У него с десяток неношеных костюмов и почти достроенный дом в Стрейт рут. У него больше нет отца – тот умер несколько лет назад, не успев погостить среди горных просторов… Зато где-то там, в неизвестности, есть ребёнок, которому уже двенадцать… Мальчик или девочка. Классный повод потешить себя надеждой. Алекс гадает, какая теперь у Луизы фамилия, удастся ли им встретиться когда-нибудь. Он не думает, что скажет и чего ради вообще разыскивает. Он продолжает ждать, то с энтузиазмом, то по инерции. Дорога неизменно уводит вверх и вперёд, но верить словам доктора Китинг удаётся всё хуже… * * * В год смерти отца он возвращается в переулок Брикброук – точнее, проезжает мимо на машине, впервые затормозив и долго созерцая из окна свой бывший дом. А на Верхнем кладбище, где получается уже семейное захоронение, делает то, что давно собирался. Справка о смерти, наконец-то пригодившаяся, покидает залежи бумаг – и очень скоро рядом с родительскими появляется ещё одна могила. Символическая дань Джимми Роджерсам: один из них достоин признательности, а второй – долгожданной точки в своей истории. И Алекс, стоящий перед плитами, только теперь понимает, какую ношу сбросил. * * * Когда Сэм заговорил о странном, если не диком завещании? Наверное, всё случилось после первой «Тони», как изящное послесловие, утопающее в сигарном дыму. Неизбежные, в конце концов, диалог и событие могли оформиться сотней разных способов, но им суждено было иметь место в кафе, неподалёку от театра. В кафе, построенном там, где когда-то радовало сандвичами «Домино». - Я собираюсь скоро умереть, и это не обсуждается. Первая фраза тоже имела бы массу вариантов, но она прозвучала в лучших традициях Сэма – тут Алекс не мог поспорить. Хотя, как признался себе позже, едва не подавился кофе после начала. - У вас неприятности? – вежливо поинтересовался он, собираясь с духом. За минувшие годы мужчина худо-бедно научился подстраиваться под характер Сэма, но разобраться в нём полностью так и не сумел. Гордона, с возрастом усиливавшего холодность взгляда, считали то психом, то гением. То самодуром, то авантюристом. Он ничего не подтверждал и не отрицал, довольствуясь молчаливой игрой. Но Алекс, в отличие от многих, знал, что с ним удерживаемая дистанция короче. Когда он только выпустил первый спектакль, Гордон стал брать молодого человека с собой на разные мероприятия, показывая свет и вообще жизнь. Стал воспринимать его именно в качестве коллеги, а не мальчика для временных работ. Любил рассказывать истории и знал в них толк. Хвалил и знакомил. Было ли это снисходительным поощрением или Сэм предвидел его потенциал? Именно с Алексом владелец театра несколько раз советовался, не навязывая волю, а предлагая выбор. Однажды, после долгих ворчаний и отговорок, согласился проехаться на новенькой красной Ямахе, впечатлившей всю труппу. И что это была за поездка! Гордон точно пару десятков лет сбросил, довольный и скоростью, и дорогой! Бывали, однако, дни, когда к нему подходить не следовало – если совсем откровенно, ему и попадаться не следовало, привилегии тут не играли роли. Настроение бизнесмена менялось круче горных ветров, и Алекс в такие моменты оставался наедине с мыслью, что ничего в жизни не понимает. Он – самоубийца, депрессивный романтик, режиссёр, безбашенный искатель приключений и двукратный лауреат «Тони» не понимает величайшую шараду на своём пути – проклятого Гордона! Когда гроза стихала, он снова расслаблялся и ощущал комфорт в обществе Сэма, и так – по кругу. Вот почему беседа в кафе не всколыхнула должного беспокойства – всё могло быть традиционной сменой настроений не в ту сторону. Гордон, однако, быстро опроверг догадку: - Неприятности ждут Йорков, когда они узнают о моих планах, - буркнул он и, прочистив горло, заговорил громче, - всё в порядке, Алекс. Ну, насколько возможно. Я действительно умру в недалёком будущем – тебе необязательно вникать в историю болезни и начинать страдать. Ты балбес, конечно, но я слишком хорошо знаю твой характер, чтобы губить предстоящую поездку. Разговор происходил как раз накануне перелёта в Дайтон, на ближайшее байк-шоу, полное драйва и ярких эмоций. - Последнее замечание приятно, и, допустим, вы правы, - согласился режиссёр, не понявший, при чём тут какие-то Йорки, - но зачем тогда мы тут сидим? Заранее не приносят соболезнования, да и не нуждаетесь вы в них. Со стороны слова могли показаться жёсткими и бессердечными, но Сэм ждал именно таких – тут Алекс тоже знал слишком хорошо. - Я нуждаюсь в преемнике, который продолжит моё дело, - раскуривая сигару, пояснил Сэм, - у меня нет детей, нет семьи и близких, есть только театр – смысл последних десятилетий. Моя гордость и настоящий шедевр… Я был бы счастлив, если бы его унаследовал ты. Подавиться кофе всё-таки удалось в тот день. Схлопотав крепчайший удар по спине и часто дыша, режиссёр пытался придти в себя и придумать достойный ответ. Он чего угодно ожидал, но… Конечно, и такого от Сэма следовало ожидать… Нет, чёрт возьми, он ничего не предполагал и не ведал! Глядя на изборождённое морщинами лицо, Алекс боялся переспросить, но язык, зажив собственной жизнью, уже брякнул: - Вы в своём уме?! Дальнейший диалог напоминал пересказ одной из пьес, ежедневно репетируемых в малом зале театра и надолго оседающих в памяти. Сэм признался, что давно задумал передать своё детище во вполне конкретные и надёжные руки – его вела с юности наработанная интуиция и собственное, давно очерствевшее сердце, порой склонное к мягкости. Алекс отказывался понимать происходящее, пребывая в шоке и задаваясь тысячью вопросов. Потянулся к оставленной в пепельнице сигаре, вдохнул дым. Повторно закашлялся. - Ты ещё глупее, чем кажешься, - Сэм не отказал себе в удовольствии подняться ради нового шлепка по спине, - выпей воды. - Воды? Мне бы чего покрепче, - прохрипел режиссёр, жадно глотая жидкость в бокале. Когда он обрёл способность соображать, разговор продолжился. Сэм обрисовал возможные перспективы и пункты завещания, упомянул Джей-Джея, способного помочь, заодно приумножил его достоинства. Описал грызню, которая непременно начнётся, если после смерти театр никому не отойдёт. В Алексе мужчина видел достойную кандидатуру – максимально близкую и понятливую. Идеального наследника, умеющего быть и незаметным, и незаменимым. «Наследник» слушал, машинально кивая на аргументы. Он – владелец театра? Он? Владелец театра?! Сэм говорил и говорил, не настаивая, но всерьёз, похоже, опасаясь отказа. Где-то в душе опять заскреблось привидение юного Джимми… - Я могу всё обдумать? – попросил Алекс, выпивший уже три бокала воды. Он чувствовал себя так, словно поднялся на ноги после отличной катастрофы. - Извините, Сэм, я сейчас даже не знаю, радует меня ваше предложение или хочется сбежать… - Конечно, - Гордон неспешно прикончил сигару, - у тебя есть время. У меня ещё есть время. Прошу только об одном, пока будешь думать – ни с кем не обсуждай нашу болтовню. Договорились? - Договорились. Чувство дежа вю вспыхнуло с новой силой. Вроде вчера он так же сидел за столиком с этим незаурядным типом и произносил своё «договорились». История в обмен на историю, добро – в награду за терпеливость. Так, что ли? Алекс потёр переносицу. Его не прельщало супер-наследство, а вот мысль о скорой и неизбежной смерти Сэма пугала. Кем тот был, в сущности? Самым чужим и самым близким человеком в последние годы, давно не мутно-рыжим, а седым и ещё более странным. Таким же, как все, но выдающимся. Стойким. Смерть сломала его стойкость год спустя, обрушив на театр чувство небывалого одиночества. Как прежде делал с родителями, Алекс и теперь старался отвлечься, не думать. Не помнить всё – только главное и дорогое. Он согласился унаследовать бизнес. И два момента врезались в память особенно чётко: огромное фото Гордона в фойе, украшенное траурной лентой. Чёрно-белое, старое. Алекс и прежде видел ранние снимки Сэма, но прощальный просто поразил. Дело, наверное, было во взгляде: совсем молодой мужчина смотрел прямо в кадр, удивлённо и добродушно. Он не был хищником и самодуром – так мог бы смотреть ангел, случайно сотворивший маленькую изящную Вселенную. Алекс понял, что снимок сделан, скорее всего, во времена первого брака Сэма. Такого Гордона – лёгкого и наивного – он никогда не знал. Вторым моментом был последний – самый последний – разговор с бывшим боссом. Тот уже не вставал с постели и был совсем плох, но, тем не менее, вызвал Алекса к себе домой. Он не придавался ворчливым монологам, просто хотел привычной и приятной компании. Ещё раз, ненадолго. - Если бы я снимал фильм о себе, здесь бы герой сказал: «Я много ошибался, но искупил промахи. Я делал добрые дела и ухожу со спокойным сердцем», - прокашлял Сэм. - Если бы я играл в вашем фильме, то добавил бы: «Ваше дело не умрёт, Учитель», - улыбнулся Алекс, чем вызвал ответную улыбку. - Всё правильно, сынок. Всё изначально было правильно. Порой я думал, что сломал тебе жизнь, Джимми, перекроив на новый лад… Алекс вздрогнул, гадая, случайно ли вырвалось его прошлое имя. Забытое, но не исчезнувшее. - …ты всегда был достойным и замечательным. Классным, как теперь говорят. Знаешь, приятно… что я встретил тебя когда-то. Помнишь пугливого паренька, таращившегося на театр? - Ещё бы не помнить, он до сих пор здесь, - Алекс приложил руку к груди, чувствуя быстрый галоп сердца, - прошло столько лет, но я так и не вытравил его из себя. А ведь пытался. - Не надо, - Сэм на удивление сильной рукой накрыл его ладонь, сжав пальцы, - оставь. Твоя прелесть в твоей сложности, Джимми-Алекс, не дай ей улетучиться. Я помог создать из печального существа великолепного человека. И знаешь, что? Пауза. Алекс догадывался, что ответ не требуется – секунду спустя Сэм продолжил: - Если когда-нибудь другое такое существо попадётся тебе на пути – помоги ему, не отказывай. История любит ходить кругами, а тебе добро зачтут… Рука Гордона расслабленно соскользнула на одеяло. Алекс растерянно смотрел на Сэма, чью новую грань открыл вот только что, перед самым концом. Через два дня бывший бизнесмен-режиссёр умер, а внезапный наследник столкнулся со шквалом проблем, самозваных родственников, журналистов и расспросов. Он остался один на один с огромным состоянием и поддержкой Деборы, Эйба, своего (теперь уже) зама и труппы против чужой вездесущей бестактности. * * * Разговор, временно вылетевший из головы, возвращается туда особенно морозной зимой, когда в коридоре театра на него падает потерявший сознание мальчишка. Держа на руках замёрзшего голодного Дэна, Алекс вдруг осознаёт, что история действительно повторяется – он словно видит самого себя, каким был прежде. А скоро уже с готовностью растворяется в новом знакомстве, посланном судьбой. Становится и боссом, и покровителем, и другом для спасённого парнишки с тяжёлой историей. Заполняет те пробелы, какие не мог или не хотел заполнять Сэм в отношении с ним. Если нет шанса найти своего ребёнка, по крайней мере, он позаботится о чужом… Нерастраченные родительские чувства бушуют и балуют, очевидные для коллег. Дэн, плативший за доброту безграничной преданностью, меняется к лучшему и что-то меняет в Алексе. Дружба приплавляет их друг к другу, хотя не всё произносится, и не все тайны раскрываются. Но режиссёр наверняка знает, что его «Рождественское чудо», при всей внешней хрупкости, гораздо более стойкая и сильная личность, нежели он сам в юности. Чего он не точно не знает, так это того, что однажды именно Дэн случайно сведёт его с потерянной дочерью… * * * «Мистер Рубинштейн», оказавшийся «мисс» по имени Эрика… Многоопытное измученное сердце пускалось вскачь: талантливая, амбициозная, остроумная и обаятельная девчонка появившаяся из ниоткуда – всё началось с забавной неожиданности, а стало самым большим потрясением. Возвращаясь мысленно назад, к первой встрече, и ещё назад, к присланной распечатке пьесы, режиссёр не переставал удивляться. Возможны ли такие совпадения? И было ли оно предопределено – начиная с Сэма? Почему удалось зацепиться за текст при чтении – тема и стиль впечатлили – но на этом и всё тогда? Почему он не понял странную, не поддававшуюся словам симпатию, возникшую в «Перекрёстке»? Почему думал о знакомстве столь часто? Чёрт возьми, неужели намёки интуиции?! Девочка была милой и с характером, у неё имелся шанс обрести законное место под солнцем. Но если бы только Алекс знал… А если бы знал Дэн, пророчески брякнувший о его добром сердце? Заставил познакомиться с дочерью, молодец! С дочерью… Необъяснимое и неведомое разгоралось внутри от короткого слова. Предложение подвезти могло никогда не прозвучать – и сюрприза на кладбище не было бы. Зачем из любых возможных вариантов, она выбрала те самые три могилы? Из любых. Возможных. Вариантов… Одно с другим сошлось. Тело отлично помнило ледяной ужас и нехватку воздуха в груди – совсем недолго, на кратчайший миг, пока история совершала чудовищный и смешной пируэт, искажая реальность. Вот она, родная и взрослая. Десять шагов разделяли их, десять: Алекс стоял позади, боясь верить, а Эрика плакала над его могилой. И всё было как-то слишком. И хотелось подбежать, признаться, сбросить сущность, вдруг ставшую тяжёлой маской. Расспросить о матери, успокоить, извиниться, снова успокоить и назадавать миллион вопросов. Что за жизнь у неё? Почему театр? Видела ли она их с Луизой единственное фото вместе? Почему вообще вот так?! Вдалеке замаячил жалкий шанс узнать – узнать больше, выйдя, наконец-то, из тени… Но выходить было поздно. Джимми давно похоронен, а Алекс – чужой, подобный трём старым отметинам на своей же руке. В тот день, после поездки и работы, он вернулся домой в сумерках и, не зажигая свет, прошёл в гостиную. Долго сидел на полу, охраняемый верной Октавой, и смотрел в пустой мрачный камин. Было бы здорово выпрыгнуть из шкуры, съёжившись и сбросив, но не получалось. В голове смешались образ Деборы с её хроническим нежеланием иметь детей, режиссёрские победы, дела и превратности. Приходящее, словно домработница, одиночество. Трусливое молчание перед Эрикой, которую удалось встретить только пару раз, по-глупому быстро. А ведь она – умница, и он, дурак, собирается ставить её пьесу… Алекс перебирал возможные варианты диалога, зная, что лучше бы тому не начинаться. А потом и вовсе стало не до признаний и откровений: нерушимое спокойствие театра нарушила чья-то злая воля. Мстящие от обиды Йорки или нет – неважно, он решил оставаться для дочери кем угодно, кроме родного человека. По крайней мере, можно было притвориться, уберегая её от неведомых врагов и неудачного папаши. Особенно от папаши. Судьба, однако, не собиралась считаться с планами, сделав новый причудливый виток. Последний едва не стоил жизни Дэну, подвёл театр Гордона к пышной премьере, разбудил страсти под маской и усыпил бдительность. Старая фотография потревожила столь же давнюю рану, превращая отшлифованную жизнью личность в растерянное существо. Несостоявшееся начало оборвалось неумелыми руками. «Всё кончено», - сказала Эрика Рубинштейн, сбегая по ступенькам загородного дома тихой апрельской ночью. «Всё кончено», - согласно ответило сердце Джимми-Алекса ей вслед.