mistake

— Ты раскис, Ник. Эдакая кисейная барышня с ядовитыми зубками. Люсьен смакует каждое слово, упиваясь, раскатывая по небу, словно душистое вино, что плещется в высоком бокале. Выжидает: искристый янтарь в глазах создателя, вереницу темных вен на бледном надменном лице, ледяные пальцы, что сожмут горло до удушливого хрипа. Перворожденный вежливо приподнимает брови. Давая время одуматься, прежде, чем сорвет наглую усмешку с этих плутовски-искривленных губ вместе с шальной черноволосой головой. — Ты не скучаешь по тем временам, когда дрожь проходилась средь толпы от одного лишь упоминания твоего имени? Когда блондинки не дергали тебя за поводок, мысленно клича своим чихуахуа? — продолжает вампир на пол тона тише, расхаживая вдоль стройных рядов картин, которые, не возымев должного эффекта на публику, вернулись на прежнее место в укромной мастерской. Он замирает у пейзажа, где погруженный в багряный город купается в мутных водах безымянной реки. И вдруг ловит себя на мысли, что вовсе не уверен, краской ли это прописано. Как раз вовремя, ведь опасная игра, в которую не стоило втягивать тысячелетнего бессмертного, начала затягивать. — Подначиваешь меня, — улыбается Клаус, рассматривая напряженный профиль Касла на просвет сквозь запотевшее стекло стакана. Редкие солнечные блики ослепительно вспыхивают на гранях. — Вот только зачем? С чуть вялой, рассеянной, но от того не менее хищнической грацией, чеканя каждый шаг, медленно приближается. Мальчишка — до сих, пусть и втайне даже от самого себя, верит в то, что между ним и сиром что-то станет, если Клаус пожелает разорвать его в клочья. Что-то, возвращающее обоих бессмертных в Начало, где среди затертых временем картин можно разглядеть и осторожно переплетенные пальцы, и губы, жадно смявшие губы, горячие тела, едва не слившиеся в единое целое средь измятых шелковых простыней в замке Де Мортелей; в окружении розовых кустов юной графини; в холодной, беззвездной тьме, когда глазам Люсьена открылась Вечность. — За-чем? — повторяет, растягивая на слоги, будто лишившемуся рассудка. Ласковый бархат опутывает каждую букву цепким плющом — ему не нужно внушение, чтобы приручить себе вампира. Люсьен прикрывает глаза на несколько мгновений, силясь выпутаться из сетей, расставленных гибридом. Безрезультатно. Скучливо-насмешливые интонации, сильные пальцы, железными тисками вцепившиеся в ворот рубашки и даже запах, коньячной горечи и кровавого металла — все рождает в пылающем сознании череду ярких вспышек-ощущений. Вдох ставшего вдруг нестерпимо колючим воздуха. Шаг в разверзающуюся бездну — чтобы замерзнуть во льду свинцовых глаз, устремленных не на него, но в самую его суть. — Я — единственный, кому ты можешь сейчас доверять. Не эта блондинка со взглядом ягненка, не, тем более, Аврора или же ее брат. Я, — нарочно делает дополнительный акцент в конце, потому что Клаус мог и пропустить мимо ушей середину, а, возможно, и начало монолога. Кивает, ослабляя хватку, по-прежнему чуть улыбается. Во взгляде — абсолютная безразличная пустота прозрачным стеклом, и лишь на сотую долю секунды, и того меньше, такая всепоглощающая, первородная тоска, что смертного бы просто раздавило и самой малой ее частью. Мгновение. Тонкая усмешка ядовитой вербеной под кожу. — Я никому не доверяю. Бесшумной тенью выскользнет прочь вместе с порывом очередного сквозняка. Никому и никогда. Даже тому, кто когда-то был больше, чем всем. Бессмертная константа.