mistake

Цепи натянулись, толстые зачарованные кольца жалобно звякнули друг о друга; запястья гибрида опоясали свежие следы магических ожогов. Клаус рванулся раз, другой, руки заныли от хватки тугих металлических браслетов, места, где полированное дерево шеста касалось шеи и затылка, отдавали саднящим напряжением в голову. Мгновением позднее ослепительная вспышка снова пронзила виски, боль медленно наполняла ослабшее тело, срезая рассудок слой за слоем, подобно мяснику, свежующему мертвую тушу. Волк, яростный и взбешенный, шевельнулся в груди, но лишь короткий рык вырвался из груди Перворожденного. — На твоем месте я бы поберег силы, Ник, — лицо Люсьена расплывалось перед глазами, и довольный оскал его Клаус скорее ощутил, нежели увидел. — Мне показалось… — кашель сдавил глотку, о лощеный поркет ударилось несколько густых капель крови. — Казалось, тебе не приглянулось быть на моем месте, и не тебе советовать мне. Люсьен вновь усмехнулся, криво и натужно, так, будто ему сводило скулы болезненным наслаждением от самого ли вида его животной беспомощности, или же предвкушения очередной пакости… Кинжал прошелся косой линией от плеча к ремню, рассекая ткань одежды вместе с плотью. Майклсон вскинулся, сцепив зубы, глухая злость подступала к горлу — казалось, подайся чуть вперед, и клыки сами вцепятся в горло заносчивому мальчишке. — Ты просто жалок, если думаешь, что с моей смертью Аврора перейдет тебе. Люсьен дернулся, как от пощечины, глаза его из коньячных сделались темными, словно кусочки оникса. — Цепи делают твои слова менее убедительными, — на миг он снова был тем мальчишкой, конюхом в лохмотьях, чье испуганное сердце они услышали тогда на дороге, несмотря на угрозы и кривой кинжал, зажатый в ладони. И Клаус понял без слов, как и всегда. — Потому что дело не в ней, верно, Люсьен? Скажи, глядя мне в глаза, что хочешь моей смерти, и можешь звать ее: если кто действительно здесь по мою голову, так это Аврора. Нет ничего смертоноснее чувств отвергнутой женщины… На короткое мгновение во взгляде младшего вампира всколыхнулось сомнение, подобно крохотному огоньку на конце догорающего фитиля. И Клаус смотрел и смотрел, быть может, час или день, целую тысячу лет, а секундная стрелка миновала лишь одно деление… Он смотрел, а Люсьен каждой клеткой своего тела ощущал, как в одночасье эти пасмурные глаза сумели коснуться его везде, как делали когда-то руки Древнего, его пальцы, язык… Когда твердые губы накрывали мягкий, податливый рот мальчишки, пахнувший дикими ягодами и капельку медом, выпитым за обедом; как многого он хотел тогда и сколько Клаус не был готов ему отдать. Женщина стала меж ними, она же стала и сейчас. Будто очнувшись, наконец, Люсьен отшатнулся прочь. Плевать, успела ли девчонка что-то увидеть, главное, что видел он сам: как заблестели глаза Люсьена, наливаясь знакомой, такой горькой и порочной чернотой, как дрогнули сжатые в тонкую полоску губы. Затылок снова ушибло о деревянную перекладину, когда, склонившись к самому его уху, так, что даже чуткая Аврора навряд ли услышала, вампир шепнул: — Достаточно неверного выбора, Ник. Для нас обоих. Слово в слово, как он сам сказал когда-то потерянному в один момент мальчишке с глазами, вспыхнувшими в ночном полумраке, набросив покрыло на юную графиню. Кинжал вошел чуть пониже сердца. Аврора улыбалась, и каждый враг его глумился с ее кукольного личика.