mistake

— Здравствуй, Тристан. Ты как раз вовремя. Элайджа задумчиво потер бровь двумя пальцами, переводя взгляд с шумного, загорающегося красками еще пуще, чем днем, Нового Орлеана за окном на вошедшего. Губы невольно сложились в сухую улыбку при виде подчеркнутой вежливости, которой так и сочился весь его облик. Будто тень сира до сих пор падала на него, воссоздавая в глубине глаз крупицу личности Элайджи Майклсона. Какая ирония. — Признаться, я удивлен, Элайджа. Чего скрывать, я ждал западни, — с аристократической сладостью начал Тристан, бесшумно ступая ближе. В светлых, словно подернутых льдом, глазах багрецом мелькнуло отражение вспыхнувшего совсем рядом фонаря. — Тем не менее, ты один, за что я премного благодарен. Беседа и правда будет исключительно личная, — Элайджа вновь отвернулся к окну, ему не обязательно было смотреть, чтобы знать: его первообращенный напряжен, напряжен с того момента, как двери захлопнулись за ним. Тристан едва заметно свел брови, Майклсон знал, он слушал его сердце, готовясь напасть в любую секунду. В своей недоверчивости он мог тягаться разве что с Никлаусом, тот, кто родился с голубой кровью в жилах и еще будучи человеком отдавался своей животной жестокости, как прекраснейшей из женщин. Как отдавался когда-то ему, в самом начале, когда Первородные еще не прожили жизни, данной материнским чревом, когда их семья была еще счастлива… Как странно думать об этом сейчас, и видеть перед собою таким, каким некогда оставил, томным пресыщенным принцем с лицом ангела, но сердцем палача. — Я бы пришел не один, если б не знал, о чем пойдет речь. Не тяни, Элайджа, я обещал сестре ужин, — небрежность в его словах могла бы задеть, не знай он самого Тристана от и до. Элайджа щелчком согнал пылинку с рукава идеального костюма, шагнул ближе, заставляя смотреть себе в глаза. Вампир облизнул губы, быстрым, хищным движением. — Я не принял вербену, — признался он, и это звучало, как… согласие. Сморгнул поплывшее наваждение, смятые простыни в графских покоях, ловкость и сила чужого тела в руках, шальные, будто пьяные, глаза с предрассветным отливом и губы, что просили не останавливаться. Он заставит Тристана забыть об этом, и все, ничего более не будет. И, быть может, прикажет покинуть город навсегда, чтобы никогда уж не видеть этого лица, не слышать голоса, от которого вмиг становится тяжело в паху. Сейчас или никогда… Стиснул его плечи так крепко, что на коже под слоями щегольской одежды, наверное, расплылись уродливые отметины, по одной от каждого пальца. Тристан сжал губы, въедаясь взглядом в сознание Древнего, и на миг показалось, он просил: не надо. Только миг, и Элайджа почувствовал, что не имеет силы противиться. Никлаус прав, он сентиментальный дурак, всегда им был. — Ты забудешь обо всем, что меж нами было, как только покинешь это место. Я только лишь твой сир, и иначе никогда не было. Скажешь сестре, что вышел пройтись, если последуют вопросы. Вампир кивнул, зрачки снова покорно сузились. Элайджа дернул тугой галстучный узел, вдыхая густую сумеречную свежесть и задыхаясь ею одновременно. Он так и не смог избавиться от мальчишки навсегда, быть может, позже…

***

Тристан ухмыльнулся своим мыслям, сворачивая с пестрой улицы в переулок. Рванул клыками по шее безликого встречного. Кровь хлынула внутрь блаженной сладостью, несколько капель слетело на белоснежный ворот. Вынул из нагрудного кармана такой же белый платок из тонкого шелка и отер испачканное лицо. Не было ничего легче, чем одурачить Перворожденного сира, если бы не собственное тело, до сих пор откликающееся свинцовой возбужденной тяжестью от одних лишь воспоминаний, которые тот вознамерился отнять.