И жили они долго...

      Солнце не щадит мою больную голову, поэтому ближе к двум часам дня я всё же разлепляю глаза. Такое ощущение, что по мне прошлись катком для укладки асфальта… Голова трещит, огромные мешки под глазами и безумно болят ноги… Жить с Мейсон – дело неблагодарное. Особенно, если она всё-таки уговорила тебя ехать на парад Героев.       Да-да-да… Раз в пять лет обновлённое правительство отмечает что-то типа Годовщины Революции. На прошлой «пятилетке» я не была… А вот на эту меня всё же удалось затащить Хеймитчу. И при одном строгом условии – Мелларком тут даже пахнуть не должно! Никогда в жизни не гляну больше на него! Не хочу его видеть! Даже спустя пять лет после… После… Хм. Сложно это назвать отношениями, но, скажем так, после наших отношений я не могу его простить. Он поиграл со мной, использовал и выбросил, как ненужный товар… Признаю, я тоже виновата, но я до сих пор не могу понять, что так запудрило мой мозг? Близость чего-то запретного или… такого желанного?       Последние пять лет я живу у Мейсон. Как ни странно, она тепло меня встретила и стойко пережила первые полгода моих слёз и истерик. Почему именно Джоанна? А кто ещё скажет тебе: «Надо было думать башкой, а не…». С ней долго страдать не приходится.       Гейл больше не звонил, единственная весточка, которую я от него получила - пакет документов на развод. И вот, я снова Эвердин! Как же я скучала по своей фамилии!       Пару раз в году выбираюсь к маме и Одэйрам в Четвёртый. Финник прекрасно себя чувствует, даже и не скажешь, что теперь у него тоже протез, как и у Пита… Зато этот нюанс избавил нас от вечерних лицезрений морского бога в трусах. Главное, он живой… Ходит, разговаривает, смеётся… У младшего Одэйра такая же заразительная улыбка. Я его очень полюбила, даже стала крестной... Зависть – чёрное чувство, но как тут не позавидовать? Жалею я только о том, что не родила малыша. Не понимаю, чем я думала? Сейчас, когда я осталась одна, малыш бы стал моим смыслом.       У меня нет смысла жизни. Моя жизнь – это сплошные гулянки, веселье и охота по воскресеньям. Последнее - единственное, что осталось из прошлой жизни.       Мне уже двадцать семь, а я ничего не добилась. Сейчас я могу спокойно ходить по улицам – люди забывают Сойку-Пересмешницу. Но я не забуду никогда… Когда наш дом пустеет, когда последние гости расходятся по домам, когда гаснет свет везде, кроме кухни, мы с Джоанной вспоминаем те времена. Тогда было ясно, кто враг, а кто союзник. Сейчас же – ничего не ясно.       Про Пита я ничего не знаю. Хеймитч пытался пару раз упомянуть его в телефонном разговоре, но я сразу дала понять, что мне не просто неприятно о нём слышать, мне неинтересно… Тут я, конечно, соврала… Просто не хочется в очередной раз стать куклой, насмешкой… Лучше бы я его потеряла однажды, тогда, в Тринадцатом, и навсегда. Он не отпускает меня. Он рядом, когда я готовлю на кухне. Его шепот я слышу в шорохе листвы, когда охочусь… Он преследует меня во снах, доводит до предела удовольствия, а затем втаптывает в грязь; каждую ночь.       Наверное, я боюсь обжечься, но меня совершенно не интересуют мужчины. Пару лет назад Мейсон притащила на ужин какого-то своего друга, кажется, Джона. Парень он очень симпатичный и приятный, но я не хотела ломать ему жизнь. А это единственное, что получается у меня в совершенстве. Дальше поцелуев дело не зашло, Джоанна с ним поговорила, и больше я его не видела.       Капитолий, как всегда, встречал нас яркими огнями – мы прибывали на ночном экспрессе. Говорят, есть такое место, где человек чувствует себя счастливым, и сколько бы ему не было лет, всегда, возвращаясь в это место, он чувствует себя счастливым. Так вот то же и с несчастьем… Капитолий для меня – город контрастов. Я его люблю и ненавижу. Здесь я потеряла Прим, но здесь же я поняла, что такое быть нужной. Здесь я трижды прощалась с жизнью, но только здесь я видела тот закат, который дарит надежду.       Издалека замечаю Тренировочный центр… Воспоминания шевелятся внутри, задевая самые потайные уголки. Поднимаемся с Джоанной в том самом лифте, где я впервые с ней познакомилась. Переглядываемся, Мейсон прыскает в кулак. - Сто лет прошло, - она трогает стенки лифта ладонями. – Как сейчас помню, ты стояла здесь, а Пит…       Подруга осекается, зажимает себе рот ладонью. - Всё нормально, - хлопаю её по плечу. – Главное, его здесь не будет.       Может случайно, а может и намеренно, но жить мы будем в пентхаусе, в котором я провела столько ночей. Несмотря на время, тут почти ничего не изменилось. Небольшой косметический ремонт десять лет назад – и перед нами те же комнаты. Кажется, голова взорвётся от воспоминаний, столько тут всего было… Прохожу вдоль коридора, заглядываю в свою бывшую комнату. - Я буду жить здесь, - подруга сбивает меня плечом, бежит в «мою» комнату. - Это моя комната! – выделяю каждое слово. - Где это у нас написано? – с ней бесполезно спорить.       Я буду жить в комнате Пита. Надеюсь, там всё снесли к чертям и мне ничего о нём не напомнит. Несмело тяну дверь, набираюсь смелости и заглядываю внутрь… Зря надеялась. Понимаю, что это невозможно, но мне чудится тот запах корицы и краски, который был его запахом. Запах того Пита, который меня любил. Ставлю чемоданы. Мейсон говорила, что тут неплохой бар. Надо бы убедиться.

***

      Главные приглашённые прибывают каждый в своё время… Я не выхожу из комнаты, валяюсь на кровати, объедаюсь вкусностями и смотрю телевизор. Нас не так уж много и осталось, но встречать выхожу только Хеймитча. Прижимаюсь к нему, он такой родной. - Ты постарел, - заглядываю в глаза своему второму отцу. - Ты тоже не помолодела, - он улыбается.       Легонько бью его в плечо, я почти не обиделась. - Я, надеюсь, наш договор в силе? – я о Пите. - Он не приехал со мной, - ментор прячет глаза.       Не нравится мне его тон, но надеюсь на честность старика. Я не выдержу. Я уеду в эту же секунду, стоит ему только перешагнуть границу города.       Сегодня снова выступаем у Цезаря – он не меняется. Завтра митинг, минута молчания, праздничный салют и через два дня мы с Мейсон снова катим в Седьмой. Не люблю большие скопления капитолийцев, поэтому, надеюсь, время пролетит незаметно. Расправляю складки платья, стилисты суетятся вокруг меня со своими щёточками и расчёсками. Я не понимаю политики нового государства. По мне, так ничего особо не изменилось, кроме отмены Игр. Может, я просто не интересуюсь политикой: в первые пять лет я ушла в дела семейные, а вторые пять – залечивала раны, что продолжается и по сей день. Не понимаю: почему здесь столько людей? Победителей – раз, два и обчёлся. Белобрысая макушка мелькает среди толпы, приподнимаюсь на цыпочках. Показалось… Он чудится мне везде. Кажется, я схожу с ума.       Цезарь проводит беседу с каждым, расспрашивает о жизни после Революции. Финник и Энни поднимаются на сцену вместе с сыном – вот их главный итог десятилетки. Парень вытянулся за год, что я его не видела. Скоро будет разбивать сердца, как и отец. Улыбается мне – я сижу в зале и ожидаю своего приглашения. - Китнисс Эвердин! – Цезарь словно спортивный комментатор растягивает мою фамилию.       Зал взрывается, кажется, вот-вот и мы взлетим от этих взмахов ладонями. Ого, меня ещё помнят. Поднимаюсь на сцену. Голова шумит – выступать перед толпой я так и не привыкла. Слабо понимаю, что отвечаю ведущему, но, кажется, что-то очень забавное, потому что всё смеются, а Цезарь почему-то щипает меня за щёку. - Больно, - дую губы. - Правда? А, может, ты притворяешься? – он откровенно издевается надо мной. – Прости, Китнисс.       Цезарь жмёт мою руку, показывая, что разговор окончен, и я могу присоединиться к остальным героям. Приподнимаю подол платья, с трудом передвигаюсь на огромных каблуках. - Кстати, Огненная Китнисс, у нас есть для тебя сюрприз!       Меня передёргивает от данного когда-то мне прозвища, но больше всего пугает слово «сюрприз». Теперь я не люблю сюрпризы. Мурашки покрывают обнажённую спину, стараюсь не выдать волнение. Я застываю в полуобороте, когда вижу его. Пит поднимается на сцену, не сводя с меня глаз.       Всё, что я старалась вычеркнуть из жизни, всё, от чего отгораживала себя, рушится с грохотом. Его глаза всё такие же голубые, его губы такие же манящие, его взгляд такой же притягательный. И уже сейчас я знаю, что снова готова сдаться ему на милость. Но сначала я убью Хеймитча.