City Lights

Египет. Во сне, Малькольм снова видел Египет. Любое расстояние теряло свою силу перед мистической и даже, в каком-то смысле, потусторонней, силой сна. Когда люди слышат одно слово “Египет”, они сразу представляют себе стандартную картинку, состоящую из банально-утрированного образа Клеопатры, великих пирамид Гизы, сфинксов и, возможно, Луксорского храма в Фивах. Туристов всегда водят по одному и тому же маршруту и поэтому, приезжие часто упускают возможность увидеть что-то действительно интересное. Хотя, само собой, пирамиды – уже великое чудо, увидеть которое, обязан каждый. Впервые Малькольм посетил Египет в возрасти одиннадцати лет – он очень долго уговаривал отца не везти их на каникулы в Италию, а поехать в Египет. Построенные рабочими четвертой династии, пирамиды Гизы уже выглядели внушительно всего лишь на фотографии. Их прототип, ступенчатая пирамида Джозера, которую начинали строить как мастабу, даже выглядела весьма посредственно. Однако у Малькольма дух захватило, когда он их увидел лично. Он и представить себе не мог, насколько же они гигантские. В популярной культуре принято думать, что пирамиды строились рабами, которых нещадно секли плетками день и ночь, но это было далеко не так. Использовалась гражданская рабочая сила – служба королю была обязательна для каждого египтянина, пусть даже богатые могли купить себе свободу. Людей собирали в группы, желательно даже из одного и того же нома, где была велика вероятность, что эти люди могли знать друг друга и работать было бы легче. Они оставляли граффити на стенах гробниц – где-то, чтобы отметить, что их часть работы была завершена, где-то писали свои имена или имя своей группы, чтобы обессмертить память о себе. Пока Айрис и Альберт как два вампира прятались в тени, Малькольм, совершенно не замечая ни хрипящего дыхания пустыни, ни яростных, словно карающий взгляд Ра, лучей солнца, исследовал любой исторический объект, который только мог. Не слушая предупреждений гида и запретов отца, Малькольм-таки пробрался в подземный зал пирамиды Джозера – туда, где были разбиты бессчетные множества керамических ваз. Казалось, там целый дождь прошел из осколков. Будучи уже студентом, Малькольм отправился на раскопки в додинастический город Нехен. Хираконполис. Город Соколов, существовавший раньше, чем объединились Верхний и Нижний Египет. Существовавший еще до времен Царя Скорпиона и великого Нармера. Город, который качал колыбель цивилизации. Нехен, посвященный богу-соколу, находился ближе к границе с Суданом, на левом берегу Нила, словно зеркальное отражение своего близнеца – города на восточном побережье, посвященному богине-стервятнику, и если где-то и началось зарождение истинной монархии, то только там. Каждый день, проведенный за полевыми работами, не приносил ничего, кроме удовлетворения. Малькольм видел, как трем другим его однокурсникам было откровенно скучно время от времени и вместо того, чтобы заниматься делом, они предпочитали кидаться друг в друга песком и вылавливать скорпионов. Возможно, именно поэтому Малькольм держался от них особняком, чувствуя себя почти как Грин и Куибелл, делая записи в журнале и зарисовывая схемы раскопанных могил. В будущем, когда он сколотит себе немалое состояние, он обязательно возьмет кое-какие детали себе на заметку – помимо замурованных статуй, Малькольм обязательно спрячет бутафорский скелет, скрюченный в позу эмбриона, в сундук, который обычно используют для постельного белья. Вади. Мертвая долина. Почти все вечера, когда, закончив раскладывать и очищать кости бабуинов от грязи и песка, Малькольм проводил в одиночестве, любуясь бархатными песочными коврами, “фортом” Хасекхемви, который, если хорошенько приглядеться, можно было увидеть. Вспоминать до дрожи мрачную, но великолепную схему погребения в кладбище для элиты Нехена. Еще до того, как по велению Аха, слуг убивали для того, чтобы они служили королю после его смерти, местные богачи уже возвеличили себя настолько, что требовали похоронить с собой не только людей, формируя первый круг, но еще и экзотических животных, таких как леопарды, слоны, крокодилы и бабуины, формируя второй круг могил вокруг могилы своего хозяина. Представлять, что давным-давно, здесь, на этой мертвой и забытой земле кипела жизнь. Вдыхать ее отголоски в горячих ветрах. Чувствовать ее мертвое прикосновение в укусах крошечных песчинок. Видеть ее труп в обезображенных смертью лицах. Египет. Именно с этой страной Малькольма связывало очень многое. Множества воплощений страсти, достойные лишь древнего бога Собека. Детская страсть к книгам и древним легендам. Страсть к знаниям. Страсть и жадность к достижениям. Страсть, жадность и необузданное желание обладать. Страсть, жестокость и неутолимая жадность к мести. Собек. Словно часть древнего божества нашла себе пристанище в душе Малькольма. В Египте его мечты стали реальностью. Именно там Малькольм нашел те знания, которые искал. Именно там нашел женщину, к которой он испытывал слишком сильные, слишком болезненные и слишком больные, необузданные чувства, полыхавшие черным адовым огнем. Именно в Египте Малькольм увидел смерть. Эльза Фокс была столь же ослепительна, сколько и солнечный свет, отражавшийся от песка пустыни. Кожа женщины блестела от крема для загара, концы ее алебастрово-белой рубашки были связаны в узел на животе, ветер словно крал аромат гибискуса с ее карамельных волос. В глазах блестел огонь азарта. Охотница. Такая же как и Малькольм. Джексон Нортон. Луч солнца, скользнувший по металлической оправе очков, вечная снисходительная усмешка на губах. Нож. Красноватый блеск, скользнувший по острию. Карие глаза искрились ужасом (Что, призрака увидел?) как шампанское, которое только что откупорили. Еще чуть-чуть, и его можно было разливать по бокалам. Нож. Нож вонзался в плоть. И снова. И снова. И сно… В окна били тяжелые капли дождя. Раскаленное плато пустыни вмиг исчезло. Малькольма и Египет вновь разделяло огромное расстояние. Темно. Малькольм сощурил слезящиеся глаза и увидел, что уже утро – просто буря за окном. Тепло египетского сна стало покидать его, и только сейчас Малькольм понял, как жутко холодно было дома. Вот уже второй день, как с него сняли обвинения – как именно и почему, он не знал сам. Малькольм был склонен верить Айрис и Альберту насчет того, что это все неспроста – тому, кто засадил его за решетку, было нужно, чтобы его отпустили. И это уже Малькольму казалось полнейшим идиотизмом. Все последнее время Малькольм провел у себя дома, в полном одиночестве как истинный затворник. “Думаю, я заслужил себе пару дней выходных,” – думал он и хорошенько окатил лицо ледяной водой из-под крана, чтобы как следует проснуться и не терять нить реальности. Не было у него ни малейшего желания вообще с кем-либо видеться. Даже последний разговор тет-а-тет с сестрой показался ему пыткой. Именно в тот момент, когда Малькольм чувствовал особо острую необходимость побыть одному, брат с сестрой словно включали режим “Доведи брата до белого каления” и не отставали до тех пор, пока он не ответит на все их вопросы и не услышит все, что они хотели ему сообщить. Ирония. Тогда, когда они действительно были нужны ему больше всего, они были заняты своими собственными проблемами. Малькольм подумал об этом и почувствовал укол совести. Ну да. Альберт же был виноват в том, что его мотоцикл сбила фура и он пролежал в коме черт знает сколько времени, пока сам Малькольм едва не выгорел как свечка, до безумия, до панического ужаса, который отдавал знакомым вкусом полыни и хлора, боясь узнать о его смерти. От Айрис толку было мало – она сама погрязала в той же смеси страхов, что и он. Смерть. Тиксаро усмехнулся. Все это время, смерть встречалась ему только в виде костей и мумий, обезличенных и анонимных. Зато смерть родных – это уже за гранью его цинизма. Кто-то говорил, что он был слишком мал, чтобы действительно ощутить утрату после смерти Эбигейл, но они ошибались – Малькольм чувствовал это еще сильнее. Даже сильнее, чем Чарльз. Что же такого он сделал, когда отец едва не сломал руку своему четырехлетнему сыну? Малькольм часто задавался этим вопросом и думал, что никогда не узнает этого, однако, как ни странно, ответом с ним поделился Альберт несколько лет назад. Очередной день, когда они больше не могли колоть друг друга ядовитыми шпильками, но у них не получалось избавиться от легкой вуали враждебности и ненависти, которая, хоть и была какой-то, скорее, напускной, но въелась в их личности настолько, что очень трудно было отделить ее, как мясо с костей своих отношений. - Ты был в маминой спальне, - ответил ему тогда Альберт, старательно избегая его взгляда. - И только-то? – обычно естественный сарказм Малькольма прозвучал как-то блекло и будто бы использованного просто так. Наверное, по-другому он уже и не умел. Альберт молчал и глядел куда-то вниз, словно переваривая все то, что он должен был сказать, тщательно отмеряя слова. Он явно был не в восторге от этого разговора и хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. Только не здесь. Не сейчас. Не с Малькольмом. Не в тот момент, когда старые раны нельзя прикрыть насмешками и презрением. Только не в тот момент. - Ты был в ее комнате и… - Альберт тщательно взвешивал все то, что следовало и не следовало говорить, потому что тема их матери, а, особенно, того, что уничтожило ее, для Малькольма было крайне болезненной. Тем не менее, с жадностью, достойной мазохиста, он выискивал все эти детали прошлого. – Сидел перед зеркалом и расчесывал волосы расческой, которой в руках у тебя не было, - сказал Альберт, вспомнив то, насколько отсутствующим был взгляд его брата в тот момент. Малькольм просто сидел перед зеркалом, смотрел в никуда и расчесывал себе волосы воображаемой расческой, копируя мать. Каждое движение, методичность – все в точности, как делала Эбигейл. Зрелище воистину кошмарное, словно мать продолжила жизнь в сознании сына, полностью покинув собственное тело. - Вот отец и зашел в комнату в тот момент, - продолжил Альберт, все так же не глядя на брата. – Он-то знал, как часто ты там бывал… - А что ты делал в маминой комнате? – спросил у него Малькольм безо всякого намека на издевку, и на этот вопрос Альберт не хотел давать ответ. Впрочем, Малькольм все и так понимал. Все то, что они оба старательно избегали в разговоре, буквально стеклом звенело в воздухе. Вот и сейчас Малькольм, по всей вероятности, в зеркале видел то же, что и тогда. Собственную мать. Почему-то, из всех детей Тиксаро, истинно проклятым оказался именно он. Айрис была в этом плане самой везучей – она не только больше была похожа на отца, но и не имела совершенно никаких воспоминаний о матери. Как Афина – у нее был только отец. “А ведь у папы она действительно была любимицей,” – невесело усмехнулся Малькольм, медленно расхаживая по дому, так и не удосужившись включить подогрев пола. Может, сама Айрис так и не считала, но это действительно было правдой. “Дай мне тазик. Я сейчас наблюю туда от умиления,” – с наигранно-жалостливым сарказмом сказало его сознание. – “В кого ты превратился? Бродишь по дому как тень, как фантом и размышляешь о прошлом”. “Я разве не велел тебе катиться к черту?” – теперь уже не без раздражения подумал Малькольм, остановившись перед окном. Серовато-зеленая зелень за окном – он действительно был один в радиусе нескольких миль. Действительно как фантом в собственном доме одиночества с четырьмя дверями, каждая из которых вела в никуда. Даже казалось странным, что не так уж давно он был здесь вместе с Эльзой. Вот был миг, когда она неспешно спускалась по лестнице, облаченная в новое вечернее платье, пока Малькольм играл на фортепьяно, а вот был миг, где изыск, роскошь и романтика рвались в клочья звериной дикостью. Дикостью и демонической яростью, которые слились в пляске пламени в камине и отражались в глазах пригвожденной к жесткому полу Эльзы, словно в ней был заточен и жар, и ад. Никакой не рай, не спасение – ад. Черное пламя, слизывавшее плоть с костей грешников. Впрочем, как вспыхнуло пламя, так оно и погасло. Малькольм скривился как от зубной боли лишь о мысли о том, что ему все-таки придется покинуть свою обитель, перелопатить добрую кучу дел и видеться с людьми. Пожалуй, последний пункт был вообще самым последним, чего хотел бы Малькольм. Но даже ему подобное неподвластно. “Айрис была бы со мной солидарна,” – подумалось ему. В этом плане его весьма замкнутая и нелюдимая сестра поняла бы его лучше, чем кто-либо. Сейчас, глядя на мрачный и холодный пейзаж за окном, Малькольм почти не верил, что эта унылость хоть когда-либо менялась. Почему-то дождь и ветер были настолько мощными и красочными, что на их фоне меркли любые другие воспоминания, краски которых выцветали с каждым мгновением. Затем Малькольм заметил что-то, валявшееся посреди примятой травы. Некий сверток темного цвета. Сам не зная зачем, блондин порыскал в ящике книжного шкафа в библиотеке и достал оттуда на редкость увесистый старый бинокль. Малькольм вернулся к тому окну так быстро, словно то, что он сейчас увидел, могло исчезнуть в любой момент. Как та тень. Он открыл окно, и оглушительный шум дождя и вой ветра ворвались в дом как варвары, совершавшие набег на Рим. Мех. Блестящий, мокрый от дождя темный мех. Разорванное тельце, в котором зияла дыра, почти что заполненная грязной дождевой водой. Мертвое животное. “Скорее, растерзанное,” – поправил себя Малькольм. Может, это была случайность, может, еще что-то, но ведь бродяга в его доме и убитый враг не были случайностью. Блондин не стал брать зонт, а просто так вышел в заросший сорняками двор. Косые струи дождя хлестали с безумной силой, а джинсы с легкой летней рубашкой мигом промокли. На скользкой как кисель траве можно было поскользнуться, но Малькольм шел уверенно. Завидя труп животного за несколько метров от себя, блондин привычно закатал рукава, несмотря на то, что прикасаться к животному не собирался. Из-за влажности в воздухе и испарений от травы на улице было не просто душно, а удушливо – наверное, именно это чувствуют люди, когда кто-то душит их сзади шарфиком. Раздался глухой треск сломавшейся под ногами ветки. Стараясь не подходить слишком близко, Малькольм хорошенько рассмотрел то, что оказалось собакой, и отбросил последнее предположение о том, что это могло быть случайностью (- Мама, а что стало с нашей Фифи? – Ее переехало газонокосилкой, и мы с твоим папой выкинули ее за забор. Но она отправилась в собачий рай, милая, а теперь прочитай молитву и ешь свой пудинг). Одна из передних лап была сломана и теперь была отведена в сторону под противным природе углом. Рана была глубокой – она рваными бороздами, от которых отслаивались лоскуты, шла прямо от грудины до брюха, и орудие сумело пробить несколько ребер. Пасть собаки была приоткрыта, оттуда был чуть виден ряд белоснежных клыков, и Малькольм практически слышал в собственном сознании, как собака жалобно (“Выла”) скулила перед смертью. Возможно даже и завыла, когда ей сломали лапу, если, конечно, травма не была нанесена посмертно. Этого Малькольм, ощущая смесь жалости и отвращения, сказать не мог. Он подумал о том, что сейчас его брат обязательно бы склонился над трупом животного и рассмотрел со всей тщательностью, не обращая внимания на удушливый сладковатый запашок падали, а на его лице не промелькнуло бы ни тени эмоций. Но Малькольм, как ни старался, как долго бы не смотрел на обезличенные кости, обернутые тленом и саваном древности, не мог побороть чувства жалости при виде свежего трупа, как вот сейчас. Даже смерть бывает разной – в виде костей и традиций погребения для Малькольма, который читал в них историю, и в виде стадий разложения и различных повреждений для Альберта, который когда-то учился на хирурга. Но сейчас это было не важно. Важно было здесь и сейчас. Важно было то, что Малькольм стоял под дождем и смотрел на труп собаки, которую кто-то убил и подбросил ему во двор. Ветер гулял по телу блондина, но тот просто стоял и смотрел на мертвую собаку. Ее определенно не было вчера вечером, а значит, это случилось совсем недавно. Где-то неподалеку раздалось хлопанье птичьих крыльев, и Малькольм использовал это как предлог, чтобы, почувствовав, как запершило в горле, убраться от собаки подальше и выдавить ее тяжелое, сыровато-гнилостное зловоние из своих легких. Он довольно часто гулял по этому лесу и палил по деревьям. Во всяком случае, он это мог делать со спокойной душой, потому что лес прилагался к территории дома, так что там никого постороннего быть не должно. Однако не в последнее время. Отверстие от пули зияло почти так же, как и рваная рана на теле собаки, и Малькольм ощутил призрак отдачи пистолета. Все вокруг шуршало (“Кости”) и шелестело, ледяные капли дождя, как пули стреляли Малькольму по шее и спине, вьющиеся пряди волос липли к лицу. Он огляделся по сторонам, будто охотник, выслеживающий свою жертву. Кто бы то ни был, но он наверняка пришел отсюда. Земля под ногами была отвратительно вязкая, хлюпающая при каждом шаге. Второе найденное пулевое отверстие, почти скрытое мховым наростом на коре дерева. Малькольм замер на месте. Три поперечные царапины шли чуть ниже того самого нароста. Ровные и глубокие. Может быть, это и (“Я верю в лепреконов. Я верю в лепреконов”) совпадение, но в который раз это казалось маловероятным. Боялся ли Малькольм? Нет. Скорее, он был зол. Кто-то вел с ним ненормальную игру и ускользал от него каждый раз, едва ему удавалось приблизиться. Этот человек вел себя и передвигался как тень – ну и как же следовало ловить его? Как можно было поймать тень? Проливая свет и находя ответы на свои вопросы, он отгонял эту тень от себя еще дальше. Впрочем, если этот человек хотел как-то запугать Малькольма или медленно, но верно превратить его в сумасшедшего параноика, то этого ему не удалось. В таком случае, эта затея была с самого начала обречена на провал, потому что играть с Малькольмом – то же самое, что играть с огнем. В этом он похож на своего брата, разница лишь в том, как именно Малькольм возьмет закон в свои руки и начнет вершить правосудие.

***

Айрис пребывала в крайнем раздражении. Зато впервые за долгое время она ощутила себя в чужой шкуре, ибо обычно, это была ее привычка заносить номера телефонов в черный список и не отвечать на звонки. Когда так делали ее братья – это уже было непозволительно. Такого удара самолюбие Айрис просто не выносило. Впрочем, сейчас дело было даже не в самолюбии – ей нужно было лично убедиться в том, что Малькольм окончательно не слетел с катушек и не наделал глупостей. Она одновременно уважала и ненавидела его решение продать виллу на Такапуне и поселиться далеко в Северном. Уважала потому, что только в Северном можно было наконец-то вырваться из шума, суматохи и яростных огней большого города, и остаться наедине с собой и своими размышлениями. Ненавидела за то, что туда было так сложно добраться. Сегодня такая поездка через мост по северному моторвэю выглядела адской пыткой – водители, не иначе, боялись случайно растаять под дождем вместе со своими колымагами. “Да езжай ты живее,” – не без раздражения думала блондинка, в очередной раз перестроившись из ряда в ряд, чтобы объезжать еле плетущиеся машины. На этой части моторвэя ограничение по скорости было сто километров в час, но сегодня Айрис не могла выжать из своего Лексуса и восьмидесяти. Мотор так и ревел, стоило ей только нетерпеливо опустить ногу на педаль газа, но тут же приходилось тормозить, потому что водитель впереди вдруг резко жал по тормозам. Айрис ехала по дороге уже почти полчаса, но так и не доехала даже до Олбани. Кинув быстрый взгляд на зеленый указатель, блондинка издала мучительный вздох и на миг прикрыла глаза. Какое там Олбани. Она только-только добралась до развязки, ведущей на Бёркенхэд. “Зачем было покупать Лексус последней модели, если мне и велосипед бы подошел с такой-то скоростью?” – стиснув зубы, Айрис вновь вспыхнула раздражением – гигантские расстояния между каждой машиной – водители, видимо, издевались над ней. В довершение всей радости, были включены сигнальные рампы, а это означало еще несколько десятков незабываемых минут в пробке. “Да Апокалипсис вам, а не радость, праздники и кабельное телевидение,” – мстительно думала блондинка, пока дворники ее машины хоть как-то справлялись с последствиями отвратительной погоды. Олбани встретил ее, по меньшей мере, десятком кольцевых развязок, где, как и всегда, никто не знал, кому нужно уступать дорогу. Впрочем, свернув на Ист Кост Роуд, Айрис смогла вздохнуть с облегчением – именно по этой дороге, в темноте, без спасительного света фонарных столбов, да и еще в такую мрачную погоду никто не осмеливался ехать, ибо лимит был сотня километров в час, учитывая, как часто машины выскакивали из-за поворотов, чтобы встроиться в движение. “По-моему,” – задумалась Айрис, следя за каждым крутым поворотом, с которого можно было слететь, как по маслу. – “Мы все в последнее время какие-то злые, раздраженные и измученные”. И то правда. Айрис подумала о Нэнси. Секретарша вновь выглядела так, будто не спала дня три, а кожа стала до того бледной, что у нее под веками четко проступал консилер, в одночасье ставший на тон или два темнее, чем следовало. Айрис спросила (“Слишком робко и ненавязчиво”) Нэнси, все ли у нее в порядке, и, конечно же, как она и ожидала, услышала привычный ответ о том, что все у нее хорошо. Айрис, конечно, не поверила сказкам о том, что Нэнси мешали спать соседи и их вечеринки – она научилась видеть, когда Нэнси действительно была сонная, а когда просто измотанная из-за каких-то личных проблем и переживаний. “А вот об этом не думай,” – сама себе велела Айрис, ощущая неприятный горьковатый комок ревности в груди. Айрис едва успела сбавить скорость перед крутым поворотом, о котором извещали желтые и черные стрелки. - Черт, - ругнулась она, когда машину занесло. “Надо было отпустить педаль тормоза на повороте”. Мысли Айрис переключились с Нэнси на Малькольма, потому что мысли о ней, во всяком случае, именно сейчас не предвещали ничего хорошего. Айрис с грустью вздохнула и решила, что ей придется перестать откладывать это дело в долгий ящик и действительно расставить все точки над i. А что касается Малькольма… Тут Айрис вообще не знала, что и подумать. Брат вообще обожал запираться у себя в своем чертовом дворце, но вряд ли стоило позволять ему страдать идиотизмом в тот момент, когда вокруг их семьи творится подобная чертовщина. Фары машины, проезжавшей по встречной полосе, на миг ослепили Айрис и заставили ее отвернуться. “А-по-ка-лип-сис,” – зло подумала она, когда блик света, выжженный на сетчатке стал более-менее незаметным. Блестящая лента дороги была пуста – кроме той машины, да и Лексуса Айрис здесь никого не было. Дождь стал лить с гораздо меньшей силой, но ветер так и продолжал свое мрачное дело и его порывы то и дело со свистом проникали через микроскопические щели в окнах, стекла которых, похоже, не были плотно закрыты. Зеркало заднего вида сверкнуло бликом. “Опять,” – подумала Айрис и, сощурившись, глянула в зеркало. Черная машина ехала за ней, фары включены на полную мощь, водителя не было видно. Впереди виднелся очередной поворот, и поэтому, Айрис вновь сбавила скорость. А водитель сзади – нет. “Что за?” – от Айрис просто не могло не ускользнуть то, что на нее летела эта чертова машина. Кое-как преодолев поворот, блондинка посильнее вдавила педаль газа и посмотрела в зеркало. Черная машина продолжала набирать скорость. “Да какого черта?” – это уже стало действовать ей на нервы. Айрис посигналила, но это не принесло никакого результата. Расстояние между машинами неумолимо сокращалось, а стрелка спидометра подползла к ста десяти километрам в час. Первый удар в бампер заставил Лексус вильнуть из стороны в сторону. Теперь Айрис, ледяная Айрис, которая смотрела на все трудности и невзгоды свысока и ненавидела чужие слабости, была напугана. Это тот самый первобытный страх, который лежит за границами личности и убеждений. Это тот самый страх, который шилом пронзает самоубийц в самый последний момент перед смертью, когда они понимают, что не хотят умирать, что угодно, но только не смерть. Только не смерть. Только не смерть. Тольконесмертьтольконесмерть. Нетнетнетнет… Второй удар едва не впечатал Айрис в лобовое (тольконесмерть) стекло, и ремень безопасности сдавил ей грудь и едва не сломал пару ребер. Пальцы рук дрожали, сердце колотилось как бешеное (нетнетнетнет), картинка за окном лилась смазанной черной волной. Айрис едва выровняла машину, хаотично выкручивая руль и едва случайно не выпустив его из рук. Черная машина нагоняла. Третий удар вынес ее на встречную полосу, а резкий поворот влево отозвался визжащим скрипом шин. “Обрыв…” – в ужасе (НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ) думала Айрис. – “Хочет… сбросить в обрыв…” Впереди показался еще один поворот, и Айрис едва не вскрикнула, однако, кое-как, несмотря на ледяной спазм пронзивший ее сердце, сумела собрать оставшиеся крохи хладнокровия и… прибавила скорости, заранее вывернув руль влево. Машину все-таки вынесло на встречную полосу, но (нетнетнетнет), снова издав кошмарный визг шин, Лексус вернулся в свою полосу, подальше от обрыва, при этом царапнув боком металлический бордюр. Айрис видела прямую дорогу перед собой, однако она не собиралась удирать от черной машины по прямой. Снеся ограду, Айрис резко ушла на левый поворот, прямо к чьей-то ферме. Машина, слишком медленно теряя скорость и двигаясь по инерции, продолжала нестись дальше. Колеса оставляли глубокие борозды в кашеобразной земле. Машина остановилась. Так и не убрав руки с руля, Айрис просто сидела на месте, и глядела в никуда, тяжело дыша под такт пульса, стучавшего в ее голове и груди. Блондинке понадобилась пара минут, чтобы прийти в себя и, все равно чувствуя себя так, словно это сон, и это не могло происходить с ней, развернулась и поехала обратно к дороге. Черной машины нигде не было видно, словно этот призрачный гонщик растаял в воздухе. Айрис отстегнула ремень и трясущимися руками открыла дверцу машины. Ей было плевать и на дождь, и на ветер. Ноги еле ее держали, и левая лодыжка подвернулась, из-за чего Айрис едва не упала на асфальтированную подъездную дорогу. Капли кусали кожу, и Айрис еще сильнее почувствовала дурноту. “Что это было?” – думала она, опираясь обеими руками об часть ограды, что была еще целой. Как ни странно, Лексус сильно не пострадал. Кое-где была содрана краска, разбиты задние фары, и помят бампер. Но это было незначительно. Ее. Хотели. Убить. От этой мысли Айрис вцепилась руками себе в волосы, полностью уничтожив изящную прическу. Женщина снова посмотрела на дорогу, будто пытаясь убедиться, что это все действительно происходило в реальности. Но за что? Не помня, как она вернулась в машину за сотовым, Айрис не отдавала себе отчет о том, что она делала. Руки сами нашли нужный номер в контактах. Слушая длинные гудки на том конце, Айрис, все так же спотыкаясь и почти ничего не видя перед собой, села на ограду. - Алло, - ответил ей Малькольм. – Ты от меня точно не… - Меня хотели убить, - механическим голосом, в котором Айрис едва узнала свой собственный, она перебила брата. Айрис так и осталась сидеть на ограде с сотовым в руке до тех самых пор, пока не показался белый Хайлендер Малькольма.

***

Малькольм крайне редко видел сестру в подобном состоянии. Пусть она уже успокоилась и говорила о том, что произошло, детально и четко, так, словно она пересказывала научный доклад, он все равно понимал, что шок не прошел. За все то время, что они провели, ненавидя и издеваясь друг над другом, Малькольм уже почти и забыл, что Айрис, пусть и ненавидит это показывать, но может выглядеть хрупкой и абсолютно беззащитной. Вот вам и все великое наследие семьи Тиксаро – все оно тает перед лицом настоящей опасности. Иметь дело с людьми, знать тысячи психологических уловок и знать, как манипулировать людьми – это одно. А вот иметь дело с психопатом, имеющего цель сбросить ее с дороги – это совершенно другое. - Я не знаю, кто это, - продолжала Айрис, все так же упрямо стараясь сохранять внешнее спокойствие. – Но он явно имеет зуб на всех нас. Малькольм ничего не ответил. Впрочем, его безмолвный ответ и так ей был прекрасно известен. Да. Он вновь кинул взгляд на сестру и на то, как она, пытаясь то ли сделать все незаметно, то ли пытаясь оборвать свои движения, перекрестила руки и сомкнула пальцы на руках, чуть выше локтей, но резко обрывала свой жест. - Айрис, прекрати, - наконец-то сказал ей Малькольм, не в силах больше наблюдать за неким эмоциональным спазмом, мучавшим его сестру. – Неужели, я такой ублюдок, что ты даже сейчас пытаешься играть свою театральную роль? Айрис была крайне удивлена его заявлением. Да. Быть может, она действительно так и считала. - Не понимаю, - продолжал блондин, и только сейчас Айрис отметила, что вид у него слегка потрепанный. – Как мы только до этого докатились? Ведем себя будто чужие. Так и продолжаем играть в ненависть и старательно не забывать старые обиды, - Айрис слышала в его голосе злость и раздражение. Актер, который устал от своей роли. Актер, который устал красиво лгать зрителям. – Без конца прячем лица за опостылевшими масками и стараемся уколоть побольнее. - Будьте семьей, - Айрис негромко процитировала строчку из завещания их отца. Слова, пропитанные горечью многих лет. Слова, которые даже сам Чарльз не всегда мог воплотить в жизнь. - Да… - невесело хмыкнул Малькольм, избегая взгляда сестры. – Именно так. - Я могу остаться сегодня у тебя? – спросила Айрис, в очередной раз не узнав собственный голос, и в очередной раз с неохотой, робко, туманно и даже с легким налетом гнева, она призналась в своей слабости. - Конечно, - ответил Малькольм, и больше они не проронили ни слова. Малькольм решил не рассказывать сестре о собаке в своем дворе. Пусть Айрис думает, что угодно, но он знал тот самый момент, когда “хватит”. Он видел, что сестра сейчас как раз балансировала на острие этого самого “хватит”. Дождь продолжал лупить по стеклам.