City Lights

Наверное, именно так люди и сходят с ума. Малькольм бродил по пустому дому и пытался поймать тень, пока его собственное сознание рисовало сотни разных картин. Человеческий разум вообще штука забавная – дай образ, и воображение тут же нарисует столько разных сцен, заполнит столько пространства между строк… Легкое касание сквозняка, треск ссохшейся балки где-то в глубине дома, иллюзия шороха где-то темноте за спиной. Аквариум воображения грозил вот-вот переполниться, расплескивая все свое едкое безумие и паранойю сквозь строки логики и рационального мышления. Нет здесь никаких призраков. Не было никакого вращающегося коридора. Не было ли? Игра? Малькольм в ужасе отпрянул и забыл, как дышать. За открытой дверью сидела его мать и расчесывала свои волосы расческой, которой в руках у нее не было. “Хочешь к мамочке?” Страх лезвием полоснул Малькольма по груди, а тем временем рука Эбигейл так и не смогла завершить свое дело до конца – невидимая расческа не опустилась на столик, и рука в жутком, оборванном движении осталась на весу, словно наткнулась на какое-то препятствие. - Мама… - вырвалось у Тиксаро. Эбигейл медленно – он слышал треск и скрип хрящей и мышц ее затекшей шеи – повернулась к сыну. Нет! - Не сходи с ума, - Малькольм едва не удержался от того, чтобы влепить себе пощечину. Ложь. Никого в этой комнате не было. А, собственно говоря, кого он ожидал там увидеть? Это всего лишь была одна из гостевых комнат, которыми очень редко пользовались, так как гостей у себя Малькольм принимал крайне редко. Да, здесь был столик с зеркалом. Да, лежала антикварная расческа, своим изяществом и тусклым блеском позолоты притягивавшая внимание. Но на самом деле, Малькольм здесь никого не видел. Во всяком случае, он заставлял себя так думать, потому что (Поздравляю, друг мой! Ты рехнулся!) до смерти боялся закончить так же, как и его мать. Отец. “Да…” – сказал ехидный голос в голове Малькольма, пока тот продолжал обход своих владений. – “Старый подонок хорошенько постарался, чтобы выбить из тебя всю дурь”. Да. Малькольм хоть и любил отца, но в глубине души ненавидел его за то, что тот расколол его сознание тогда, когда оно едва начало себя воздвигать. Зачем? Зачем было так травмировать ребенка, который всего-навсего хотел быть ближе к матери, понять, что она делает, а главное, зачем. Не был Малькольм ни в каком состоянии кататонии. Не был он таким же сумасшедшим, как и Эбигейл, когда… Что произошло тогда? Ничего конкретного Малькольм не мог вспомнить. Ничего, кроме отца, внушившего ему, что вести себя странно нельзя. “Хочешь к мамочке?” Страх наказания за странное поведение (Ты же ведь не хочешь к мамочке, а, Малькольм?) и страх осознания, что ты (Псих!) сумасшедший навсегда наложили свою печать. Отрицай все необычное. Верь только фактам. Не слушай никакие голоса, даже собственную интуицию пошли к черту. Хотя, что такое интуиция? Такой же голос в голове, твердящий, что то или иное решение будет правильным или наоборот – опасным. И как же это отличить от сумасшествия? Всю свою жизнь Малькольм выстроил по кирпичикам и вот пожалуйста – шарахается от каждой тени и всюду видит крылатые тени, вращающиеся коридоры и прочие галлюцинации. Где-то на краю своего сознания Малькольм ощущал осколок надежды на то, что все, что происходит с ним в последнее время было не просто так. Что всему есть объяснение, что это все – лишь часть чьей-то жестокой и изощренной игры. Однако, всему этому могло быть и гораздо более простое, но от того и неутешительное объяснение. Малькольм Тиксаро действительно сошел с ума. Болезнь, унаследованная от матери, стала раскрывать свои лепестки, распускаясь подобно ядовитой розе. Шипы впивались все сильнее и больнее, и, может, стоило бы уже перестать отрицать истинную природу своего состояния. Малькольм завершил обход и, полный мрачной решимости, отправился к мини-бару. Алкоголь был весьма и весьма поганым решением всех проблем, но раз Альберт позволял себе напиваться по любому поводу и без повода, то, чем Малькольм был хуже? На секунду тот ощутил прилив ненависти к брату и сестре за то, что они, несмотря ни на что, посмели остаться нормальными людьми, в то время как он разваливался на глазах. Никакого льда, ничего. Просто текила. Самый чудесный анестетик, который придумало человечество. Малькольм надеялся, что хоть сегодня, хоть совсем ненадолго ему удастся запить отчаяние, злость и усталость. Пусть образы матери уже сотрутся из его памяти. Пусть исчезнет это оглушительное эхо громогласного рева отца, когда тот накричал на него. - Катитесь в ад, - еле слышно, сквозь зубы пробормотал Тиксаро, не иначе надеясь, что Айрис с Альбертом его услышат. Сейчас его ненависти хватило бы на серию массовых убийств, и горе тому, кто сейчас бы посмел к нему приблизиться. – Надеюсь, вы оба горите в аду. Это было адресовано Чарльзу и Эбигейл. В надежде стереть из памяти образы и заглушить голоса, Малькольм вряд ли осознавал, что делал только хуже и все сильнее вскрывал нарыв, в котором за годы отрицания и подавления скопилось столько гноя. Может, это и был его личный Дантов ад – все круги ада и чистилища, которые он проходил одной порцией текилы за другой. Может, отрицание и есть принятие? Может вместо того, чтобы отрицать и подавлять в себе свои эмоции, нужно было выпустить их наружу? Чем дольше и дальше прячешь что-то в себе, тем большей частью тебя оно становится. Без этого пласта души вся личность Малькольма ломалась на куски. И что, в итоге, останется? Неужели, он и вправду никто и ничто без своего подавляемого сумасшествия? Сквозь дымку опьянения, Малькольм побоялся дать себе ответ, хотя прекрасно его знал. Знал и тут же запил ненужный ответ текилой. Пока Тиксаро незабвенно напивался, он не мог заметить, как в темноте позади что-то шевельнулось. И не мог услышать легкое постукивание ногтей по стеклу распахнутых дверей в зал. И это уже была реальность.

***

По всей видимости, Нэнси уходила с работы самой последней, так как по пути к лифту ей не встретилось ни души. Может, это и от кондиционера, который работал на полную мощь, либо блузка девушки была слишком уж тонкой, но Нэнси стало зябко и крайне некомфортно стоять одной в ожидании лифта. Легкое поскрипывание мелкого сора, прилипшего к каблукам ее туфель, казалось оглушительным треком в этой тишине. День выдался крайне тяжелым, но, в какой-то степени, Нэнси даже была этому рада. Лучше уж с головой быть погруженной в работу, чем в малоприятные мысли о том, что кто-то в эту минуту может упиваться мыслью об очередной смс крайне паскудного содержания. В любом случае, Айрис сказала, что волноваться больше ей уже не о чем, ибо, кто бы то ни был, но он сам себя скомпрометировал, забыв включить функцию “аноним”. Даже, если этот человек избавился от сим-карты, его все равно найдут. Однако, больше всего Нэнси боялась оказаться втянутой в историю, в которую вляпался Малькольм. Нэнси была готова еще хоть как-то разделить свою участь с Айрис, но… с этих пор девушка настолько ненавидела Малькольма, что все ее естество переполнялось жгучей яростью лишь от мысли о том, что он – источник всех ее бед и девяти кругов ада под ее глазами, потому что Нэнси такими темпами вовсе спать перестанет. Да ладно еще это – этот мерзавец еще смеет донимать ее своими мерзкими комментариями время от времени. “Наверное, из-за него я стану ненавидеть мужчин,” – мрачно подумала Нэнси и нажала кнопку лифта, чтобы добраться до подземной парковки. - Господи, когда же это все прекратится, - еле слышно выговорила она. Хорошо, что она оплатила себе два с половиной часа спа процедур и массажа в салоне Elizabeth Arden. Раньше Нэнси бы только взглянула на список услуг и цен и, нервно посмеявшись, вернула бы каталог на место. Зато сейчас она без каких-либо раздумий спустила почти пятьсот баксов. “А ведь мне еще ренту платить,” – немного кисло подумала она, однако, одна лишь мысль о гладких горячих камнях на ее коже и процедуре под лампами заставила ее позабыть и об этом. Впрочем, выписка из банка и письмо с предложением оформления золотой или платиновой визы доказывали, что Нэнси легко может себе такое позволить. “Не верится, что когда-то сумка с распродажи, купленная раз в сто лет, казалась мне непозволительной роскошью”. Впрочем, забываться тоже не стоило. Никогда не знаешь, что случится на следующий день, да и тем, кто стал получать немалые деньги совсем недавно, было свойственно расшвыриваться средствами направо и налево. Такой пыл следовало умерить, иначе Нэнси сама себе стала бы казаться примером деревенщины, выигравшей в лотерею. Тонкая грань, да и соблазн был уж очень велик. Нэнси вспомнила пару весьма экстравагантных кроссовок в магазине Gucci, которые были украшены резинками с громадными стразами, вставленные в золотую оправу. От такой обуви действительно дороговизной веет на ближайшие несколько кварталов, однако, Нэнси представила себя в них и поняла, что, если сравнить ее с Айрис, то она будет выглядеть полнейшей дешевкой без вкуса и стиля. Девушка снова подумала об Айрис и не смогла подавить улыбку. Ей до чертиков было страшно сделать что-то не так, оступиться… Словно балансировать на растрескавшемся льду – один неверный шаг, и пути назад больше не будет. Но, черт подери, какой потрескавшийся этот лед бы ни был, Нэнси было позволено на него ступить. Делать какой-либо шаг было страшно, но сам тот факт, что Айрис пустила ее к себе так близко, несомненно был поводом для радости. Но… Едва лишь дверцы лифта раздвинулись, Нэнси почувствовала, как это самое “но” занозой застряло у нее внутри. Девушку снова начала бить мелкая дрожь. Слишком тихо, слишком пусто. Казалось, даже шум с улицы остался где-то вдалеке и сюда не проникал. Невольно, Нэнси вспомнила то самое чувство, посетившее ее буквально за несколько минут перед тем, как она нашла труп Роджера Бейли. “Черт!” – про себя выругалась она, вздрогнув от образа, который ей, словно кард на слайд-фильме, столь услужливо подбросило ее сознание. “Это глупо. Не будет же он тебя ждать там, как Виктор из Кладбища Домашних Животных”. Нэнси почти в это поверила. Почти. Едва только оказавшись на парковке, Нэнси почувствовала, что что-то не так. Озноб стал проходить по ее коже мелкими волнами со странной периодичностью в несколько секунд. Флуоресцентные лампы издавали равномерное гудение, и лишь где-то чуть дальше звук был такой, словно там лампа мигала и была готова перегореть. “Беги, Нэнси. Скорее, беги!” – твердило ее сознание, и ее вдруг парализовала волна нахлынувшего ужаса. - Здесь есть кто-нибудь? – несмело позвала Нэнси и поежилась от того, насколько громким ее голос казался в почти гробовой тишине, что царила на парковке. На какой-то миг ей показалось, что даже шум с улицы до сюда больше не доносился. Лампа впереди перегорела. “Черт!” – про себя выругалась Нэнси и поняла, что не может сделать ни шага. Ее знобило от совершенно иррационального страха. Нэнси вспомнила эпизод из далекого детства, когда дверцы ее шкафа открылись из-за того, что игрушки, с трудом вмещаемые там, таки вывалились из пакетов и теперь напирали на дверцы. Она помнила слоника, чей плюшевый хобот торчал из темного провала, и помнила, что хотела подойти и закрыть шкаф, но не смогла, потому что темнота ее пугала. Так и сейчас взрослая Нэнси стояла одна на подземной парковке, не в силах сделать шаг вперед и закрыть-таки этот чертов шкаф своего страха. Она сделала несколько глубоких вдохов. “Ну же,” – подумала она. – “Не можешь же ты навечно здесь остаться”. С этим она не могла не согласиться, понимая, как глупо и унизительно будет выглядеть, если ее застанут в таком виде, ибо мало ли кто еще решил так поздно задержаться на работе. Нэнси сошла с места, и стук ее каблуков вновь прорезал жуткую тишину парковки. Всего лишь добраться до машины (А там будет еще один труп. Да-да), повернуть ключ зажигания и валить от сюда к чертовой матери. Нэнси перевела мысли на предстоящую спа процедуру и подумала о том, что можно будет потом нанести неожиданный визит Томми и вместе с ней поехать куда-нибудь развеяться. Но тут Нэнси вспомнила об одной детали, которая заставила ее скривиться так, словно ее жидкие помои заставили хлебнуть. Альберт, мать его, Тиксаро. “Еще бы,” – поспешило поехидничать ее сознание. – “Бросит она своего Тиксаро ради вечерка с тобой. Все подружки такие – только заведут себе любовника, то тут же о тебе забывают”. А именно такой Нэнси себя и чувствовала в последнее время. Забытой. И нет, дело вовсе было не в Айрис. Нэнси чувствовала себя забытой именно своими подругами, которые были настолько заняты своей личной жизнью, что столь незначительный фактор как Нэнси теперь с их интересами уже не пересекался. Страх понемногу отступил, но добавилось мерзкое и липкое чувство обиды и злости. Видимо, именно эти эмоции позволили Нэнси ускорить шаг. К черту Томми. Нэнси и в своей компании было хорошо. Уверенность медленно к ней возвращалась, и теперь Нэнси злилась на себя за то, что вообще ощутила эту странную вспышку страха, стояла посреди парковки и воображала себе картины с трупами, ожидавших ее за поворотом, как полная дура. Ее жизнь налаживалась, отношения с Айрис сдвинулись с мертвой точки, мерзавца, который преследовал Нэнси скоро поймают. Все это чертово дело с убийством рано или поздно раскроют, а уж воистину детские переживания по поводу подруг она спокойно может отодвинуть на задний план. Пора бы уже, наконец, взять свою жизнь под контроль. Вот уже из-за угла показалась ее машина, и в этот момент Нэнси вновь остановилась на месте. Глаза ее были полны ужаса, и по коже прошла волна холода и мурашек. На машине виднелась длинная царапина, глубокая настолько, что напрочь содрала белую краску. С трудом переведя дыхание, Нэнси заметила еще одну деталь. Карточка. Кто-то оставил карточку под дворниками ее машины. Вот теперь-то здравый смысл в панике призывал ее к побегу, но почему-то именно сейчас Нэнси не смогла перебороть в себе чувства ужаса и любопытства. Девочка сумела подойти к темному провалу шкафа, чтобы задвинуть слоника обратно в темноту. Не доносилось ни единого звука. Нэнси не то чтобы дыхания своего не слышала – у нее сердце словно биться перестало. Не услышала она ни стука своих каблуков, ни почувствовала она и то, как сумка соскользнула с ее плеча и шлепнулась на бетонный пол, при этом рассыпав половину своего содержимого. Зато карточка звала и манила. Девочка шагала к тьме. Ее пальцы слегка дрожали, когда она вытянула руку. Кто-то специально отогнул краешек карточки, чтобы Нэнси не тратила зря время на то, чтобы отогнуть дворник и ногтями пытаться поддеть тонкий картон, прилипший к стеклу. Кто-то был весьма предусмотрителен. ~Скоро~ “О Боже…” – Нэнси выронила карточку из рук и на ватных ногах попятилась назад. В эту секунду вся картинка реальности смазалась настолько, что казалась ей каким-то извращенным творением Дали. “Нэнси, уходи отсюда. Уходи!” Она пошатнулась и едва не упала в обморок от всех разом захлестнувших ее эмоций. Затем она увидела движение справа от себя. Нэнси попятилась и резко рванула назад. Она совершенно не заметила упавшую сумку, так что первым делом она налетела именно на нее и вмиг потеряла равновесие. Единственное, что Нэнси успела перед тем, как растянуться на жестком бетоне, это сделать судорожный вдох. Падение выдавило из ее груди вскрик, и не обращая внимания на жуткую боль в ребрах и руках, Нэнси резко перевернулась и увидела, как кто-то, кто наблюдал за ней все это время, так и остался стоять вдалеке. “Поднимайся! Поднимайся! Давай, черт возьми!” Нэнси еле сумела подняться с пола и заставляла себя, споткнувшись, побежать прочь в сторону вестибюля. Туфли потерялись где-то позади, а адская боль пронзала ребра и колени, но Нэнси не обращала на это внимания. Вдруг она услышала топот где-то сзади. “Он гонится за мной!” – в ужасе подумала она и закричала. - Помогите! – истошно завопила Нэнси и, обернувшись, едва вновь не отправила себя на пол. Что могло с ней произойти в таком случае? Нож меж ребрами? Пуля в голову? Похищение? Ее босые ноги шлепали о бетон и буквально взрывались вспышками боли от ушибов и сора, который впивался ей в ступни. Наконец, показалась спасительная дверь в вестибюль, и Нэнси с силой врезалась в нее, потому что сразу не смогла схватиться за ручку. Ей уже казалось, что чья-то рука сейчас вот-вот схватит ее за волосы и ударит об стену. Или утащит с собой. И до того, как Нэнси увидела в своем сознании страшные картины с собственным раскуроченным черепом, ее пальцы сомкнулись на холодной металлической дверной ручке. Буквально за мгновение перед тем, как ввалиться в вестибюль, Нэнси успела заметить, что тот человек бросился прочь с парковки. Еще через мгновение дверь была захлопнута, однако, Нэнси запоздало спохватилась о том, что ее телефон так и остался валяться вместе с ее сумкой и туфлями ("Боже, как же болят ноги") неподалеку от ее машины, так что с мыслью о звонке в полицию пришлось попрощаться. Поэтому в панике она бросилась прямо к пункту охраны. Но там ей никто не ответил. Почти как в ужастике, Нэнси не попалось ни единой души в здании, ей оставили кошмарное послание, и ее кто-то преследовал. Еще не хватало перерезанных телефонных проводов, но Нэнси лишь вздохнула с облегчением, когда услышала гудок в трубке телефона на ресепшене. Мысль о том, что к ней едет полиция, почти полностью вернула ей рассудок, и теперь Нэнси, чувствуя, как медленно оползает по стойке ресепшена, набрала номер Айрис Тиксаро.