City Lights

Как-то в полночь, в час угрюмый Еще с утра стояла такая чудесная солнечная погода, что Альберт и вовсе бы не подумал – погода могла испортиться настолько быстро и стремительно. За окнами сверкала молния, и доносились оглушительные раскаты грома. Каждый раз, когда раздавался гром, лампочка в подвале начинала мерцать. Утомившись от раздумий Но плевать Альберт Тиксаро хотел и на гром, и на молнию, и на мертвецов, которых бы могла пробудить эта ненастная погода, ибо он сидел у себя в подвале, разгребая кучу барахла, упорно игнорируя лишь одну коробку. В руках он держал свою старую гитару – черную, поцарапанную, всю в дурных наклейках и граффити, которые он и его друзья сделали при помощи белого маркера, будучи трезвыми, а будучи пьяными - ножом. Альберта окружала тьма-тьмущая всякой дряни, которую он так и не выбросил. Но кого он обманывал? Ни в коем случае он не стал бы выбрасывать старые флаеры и пропуска на концерты их группы – они были ему слишком дороги. Пусть хоть потоп – воспоминания о том, что они могли бы стать рок-звездами и уже чего-то стали добиваться, стоили слишком много. Это были самые первые шаги, которые они сумели сделать без чьей-либо помощи. Сам Альберт понял, что он хоть чего-то стоил без денег своего отца. Альберт иногда спрашивал себя, - скольких людей он бы убил, чтобы добиться осуществления своей мечты? Хоть честный ответ так и вертелся у него на языке, он едва ли сам себе не влеплял пощечину за такие поганые мысли. Он ведь положил одну жизнь на алтарь. - Да включайся ты, твою мать, - сквозь зубы процедил он. – Гребаная тварь, - он еще несколько раз повертел шнур усилителя в разъеме, и вдруг из старой, пыльной колонки донесся звук, свидетельствовавший о том, что все было подсоединено. Он помнил тот поганейший год реабилитации. Нет, костыли вообще ни в какое сравнение не входили с тем, что он ощущал внутри. Сколько же Альберт тогда напивался и кололся, чтобы только не чувствовать болей в костях и не чувствовать, не видеть больше той ночи. Он одновременно был и рад, что увидел тогда Нелли, сидевшую у него на больничной койке, всю в крови и в мешке для трупов, накинутом, словно плащ, но в то же время, это было пониманием лишь одного. Корнелия Рейд умерла, и Альберт сам, взяв ее за руку, как мрачный жнец, отправил ее на тот свет. Окна были открыты, шторы колыхались от порывов ледяного ветра, и он упорно вел ее к ним. Свечи погасли, и лишь еле видный дымок свидетельствовал тому, что эти свечи – эта жизнь, когда-то горели ярким, обжигающим пламенем. Он обещал отвезти ее на пляж, и вот они, стоя вдвоем на подоконнике, а под ними простиралась бездна, собирались отправиться в свой последний путь. Нелли не боялась, она не боялась своего жнеца, ибо он обещал отправиться вместе с ней. Она доверилась ему. Но он ее обманул. Вниз с окна выпала лишь Корнелия – Альберт отпустил ее руку, и доверчивая девушка, не дождавшись восемнадцатилетия, полетела вниз навстречу своей смерти. Упавшая с неба звезда стремительно падала вниз, воспламеняя пространство вокруг себя и точно так же стремительно и беспощадно обращаясь в прах. Сегодня была годовщина. Пальцы Альберта перебирали струны его старой гитары – такое необычное, но в то же время, столь знакомое прикосновение. Память словно постепенно возвращалась, и сыграть старые мотивы уже не составляло труда. В тот год после того, как он-таки встал с больничной койки, ему было сложно передвигаться без помощи костылей. Каждое движение причиняло Альберту невыносимую боль, каждая ночь была бессонной, каждый день хотелось выть и на стены лезть. Все это стало настолько кошмарным, что у врачей не оставалось никаких других вариантов, как выписать Альберту опиоидные анестетики. Для Альберта это было счастьем – ничего не чувствовать. Он не один раз упрекал себя в эгоизме, потому что да, черт подери, боль была адская, но Нелли… Твою мать, Нелли больше никогда ее не почувствует! Ни боли, ни радости, ничего… Пока Альберт упивался жалостью к себе, придумывал оправдания своей слабости и никчемности, Корнелия гнила в сырой земле на кладбище, а ее родители запретили Альберту хоть на километр приближаться к ее могиле. Они, будучи и сами довольно богатыми и влиятельными людьми, вообще хотели сделать так, чтобы его упрятали за решетку, но Чарльз Тиксаро этого не позволил. Отец… Да, Альберт его ненавидел в тот момент, когда тот честно сказал ему, что лишь он один был виноват в смерти Корнелии, и он будет нести этот крест всю свою жизнь, но, в то же время, именно отец вытащил его с того света и дал ему цель в жизни. Альберт, будучи весьма одаренным студентом, сумел поступить в лучший университет и даже получил стипендию, хоть в ней не нуждался. Однако, подобный повод для гордости самого Альберта мало интересовал. Но все же нет, сначала, он изо всех сил старался зациклиться на учебе и прилежно усваивал материал. Единственное оставалось проблемой – боль. Боль, нараставшая до скрежета зубов, мысль в голове, которая все никак не пыталась смолкнуть. Легкий зуд этой мысли становился все более настойчивым, и чесались уже и руки. Нет. Так долго Альберт даже сам себе врать не мог, ибо столько оправданий самому себе было сложно придумать. Все принимало все более и более опасный характер – с каждым месяцем дозы обезболивающих становились все больше и больше. До такой степени, что его врач наотрез отказался выписывать ему новый рецепт и с настороженностью поднял тему привыкания к подобному сорту препаратам. Однако, Альберт уже давно понял, что никакое это не привыкание в достаточно невинной форме – он стал наркоманом. Задремал я над страницей фолианта одного С тех пор у Альберта появилась отчаянная потребность напиваться и добывать себе дозу, потому что он не только спать не мог – он и часу не мог просуществовать без раздирающей надобности заглушить боль. Это была такая боль, которая напоминала нечто, не просто разламывающее кости, — это было то, что скручивало кости в спираль, гнуло и ломало их медленно и мучительно. Нередко хотелось, чтобы кости, наконец, сломались и выпустили едкую боль, запертую в них. Альберт мог часами так лежать у себя в комнате в общежитии, словно из него изгоняли дьявола, пока невидимая сила жалила его, как ядовитая змея. Он даже пытался платить, чтобы его отсутствия на занятиях скрывали, а кто-либо другой писал за него тесты. Все сходило ему с рук, пока однажды его не сдали, когда дело зашло слишком далеко. В тот день у Альберта в комнате была полиция, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем грозил ему найденный при обыске героин. Чарльзу наверняка следовало бы махнуть на сына рукой, либо пристрелить его, но он и в этот раз ему помог. Увидев отца в тот самый раз, Альберт был готов к чему угодно – хоть к ненависти, хоть к отвращению. Он бы все это снес с легкостью и плюнул бы отцу в лицо, однако… Чарльз Тиксаро не был готов ни ненавидеть сына, ни чувствовать к нему какое-то было отвращение. Альберт был взбешен. Он был зол, что не встретил именно той реакции, на которую рассчитывал, и к которой был готов. Он был готов ко всему, но уж точно не к пониманию и к прощению, которые в тот момент ударили его намного хуже пощечины… Впервые в жизни, отец поговорил с сыном именно так, как должен был поговорить с им годами ранее. Он рассказал Альберту очень многое, особенно о том, как чувствовал себя виноватым за то, что позволил Эбигейл провалиться в бездну безумия и смерти. Рассказывал о том, как пытался ее понять и принять, в то время как дорогостоящее лечения не давало никаких результатов. Рассказывал о чувстве, об этом проклятом, мерзком, ублюдском чувстве беспомощности и осознании собственной никчемности. И тогда Альберт понял, насколько был туп и черств. Он был слишком туп, чтобы понять, что отец – это не зло в последней инстанции, вечно контролирующий его. Отец все понимал, гораздо лучше него самого. Он вырастил троих детей, один, а Альберт был лишь самой главной занозой в заднице, которая всячески старалась передознуться или сдохнуть от злоупотребления алкоголем. Чарльз мог с легкостью закрыть старшего сына в лечебнице на очень долгое время, как когда-то ему пришлось упечь свою жену в психушку. Выбора тогда было маловато, но вместо этого Чарльз решил рискнуть и оправил сына на курс интенсивного лечения на необычно короткий срок, который он провел вместе с ним, а потом они вдвоем провели целое лето в их семейном поместье в Ломбардии. Чарльз, как ни странно, принял верное решение, а Альберт оказался куда сильнее, чем он думал. Альберт вспоминал те дни лишь с теплыми чувствами. Они много говорили с отцом и делились мыслями и воспоминаниями, которыми никогда не смели делиться ни с кем другим. И тогда Альберт окончательно понял, что отец понимал, он понимал его. Наконец-то, голос глупого, озлобленного на весь мир подростка стих, и на это место пришло осознание и понимание, что все – детство кончилось. За все в этой жизни нужно было платить. Каждый нес свой собственный крест. А если ты – слабак, то все. Тебе хана. Убей или будешь убитым. Альберт осознал всю боль потери и осознание собственной причастности. Даже, когда Чарльза не стало, Альберт знал, что отец все равно хотел бы, чтобы сын помнил о своей вине, и больше никогда, никогда не повторял своих ошибок. Ибо они стоили слишком многого… И нет, Чарльз не был жестоким тираном, которого радовала лишь мысль о страданиях родного сына, нет. Он всего лишь хотел, чтобы тот понимал, что любые его поступки и действия имеют последствия. Порой, кошмарные, и он обязан был жить, неся этот крест для того, чтобы стать лучше. Альберт не имел права забывать, что пьяная поездка на пляж закончилась смертью его девушки. Официально, его вины в происшествии не было, ибо он не мог отвечать за то, что водитель фуры слишком сильно превышал скорость и слишком сильно заползал на встречную полосу. Однако, это не отменяло того, что Альберт был пьян в тот вечер. И в этом был виноват лишь он один. Не свалить это ни на водителя фуры, ни на гребанного Зевса Громовержца. Виноват был лишь один Альберт, и ему пришлось с этим жить. Чарльз лишь сумел вбить сыну в голову простую истину, которую тот никак не хотел осознать слишком долгое время. Пальцы ловко и умело перебирали жесткие струны электрогитары. Звук, исходивший от старенького усилителя, был кристально чистым. Мышечная память с каждым мгновением вспоминала все больше и больше аккордов, которые складывались в привычные соло и запилы. Пальцы все легче скользили по струнам… Одно из их первых выступлений в клубе. Он и Оуэн делали все, чтобы девчонки тащились от них. Небывалая реакция толпы. Собственный восторг и легкое недоумение, сопровождаемое разгоравшимся пламенем надежды, – неужели? Неужели, что-то у них получилось? Другое выступление. Луис задавал тон каждому их шоу. Все подстраивались под его бас-гитару, а потом он однажды огрел ею патрульного, и так началась его жизнь вне закона. Нелли… Она присоединилась к ним позже всех, и, как выяснилось, ее им не хватало с самого начала. Она играла на ритм-гитаре и лишь иногда на синтезаторе. Нет, не на том, который был прикован к стойке – он весьма грациозно держался на ремешке, хоть и всегда казался тяжелее самой Нелли. Но та играла на нем воистину виртуозно. А еще она ненавидела стойку синтезатора – Корнелия была яркой и красивой девушкой, которая хотела быть звездой каждого шоу, хотела быть заметной, хотела освещать сцену ярче всех подсветок. И вот однажды ее не стало… Альберту было нередко погано думать о том, что пока он живет, напивается, долбается и играет в театр отрицания, чтобы забыться, Нелли гниет в земле. Все надежды, которые она подавала, никогда и ни за что не оправдаются. Уже даже ее образ стирался у Альберта из памяти. Нет, он никогда в жизни не связывался с семьей Нелли. Ни для того, чтобы объясниться, ни для того, чтобы попросить прощения. Он уверен был, что один лишь разговор разбередил бы слишком много ран. Как бы сложилась их жизнь, если бы Нелли суждено было жить? Кто знает – сам себе отвечал Альберт, но прекрасно понимал, хоть и ненавидел себя, но становясь старше, он понимал, что ничего бы у них не вышло. Группа бы рано или поздно распалась, они бы с Нелли поженились и развелись бы, а если бы и нет, то все равно умерли бы в один день от передозировки. По самому честному слову, у этой бы сказки никогда в жизни не было бы счастливого конца. Пальцы его рук вдруг скрючило от безумной боли. Из усилителя вырвался омерзительный вой. - Черт… - выругался Альберт и выронил гриф гитары. Вот и соло полетело к чертям. Боль пронзила его руку от запястья до предплечья настолько сильно, что Альберт выронил гитару из рук, полностью оборвав прекрасное соло. На этом мечты навсегда закончились. Ничего и никогда больше не давалось легко и просто так. Жизнь поглотила еще один его шанс на миллион. Вот и она… Черная коробка. Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми, Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор? Альберт не заметил, как отодвинул гитару и стал пялиться на это проклятую коробку. Из усилителя раздавалось негромкое гудение. Местами коробка пошла зеленоватыми пятнами от сырости, и от этого вызывала слегка тошнотворные ассоциации с гробовыми гвоздями и скобами, которые от сырости и времени зеленеют, окисляясь, а также с трупами, что провели слишком долгое время в воде, раздувшись, как шар. До Альберта словно донесся легкий флер сладковатого душка гнильцы, а из-под крышки коробки, казалось, вот-вот покажутся серо-черные пальцы, сгнившие до костей. В тот день он ненавидел Малькольма настолько, что готов был его убить, однако, лишь годы спустя, когда позволил своему комплексу жертвы уйти к чертям, понял, что у брата не было ни капли злого умысла в его действиях. Лишь полное отсутствие мозгов и такта. Никто не скроет, ему была нужна коррекция поведения, но… Он желал лишь, как лучше, потому что лучше других знал, что за мука – терять из памяти лицо и образ того, кого любишь. Человеческая память жестока – она сотрет все, что угодно, чтобы дать возможность жить спокойно. Даже самые пылкие чувства и ярые признания в любви растают в ней, будто в чан с кислотой окунутые. Образы превратятся в тени, а потом выгорят дотла. Память не пощадит и не позволит сохранить все те крошечные крупицы воспоминаний, которые наполняли жизнь до потери. Даже в отражении зеркала ничего больше отражаться не станет. Даже свою жуткую жизненную главу под названием “Наркомания” память Альберта старательно замыливала, затирала и окрестила ее кодовым словом “Баловство”. Едва лишь он приподнял крышку коробки… Рука. Сейчас выпрыгнет рука. Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу Глядя на фотографию Корнелии, Альберт понимал, как мало он уже о ней помнил. Это было школьное фото, снятое, когда Нелли было шестнадцать. Целеустремленная девушка, уверенная в своей безусловной красоте. Однако, глядя на ее фото Альберт все равно упорно слышал голос Томми Чейз – еще одной красивой девушки, но совершенно другой. Нелли ни черта о жизни не знала, в то время как Томми повидала немало и знала, что такое – выживать. И той и другой девушке была доступна материальная помощь, но если Корнелия получала все что хотела по первой просьбе, то Томми пришлось сначала лишиться матери, всех денег, что у них были, потом жилья, а затем и вовсе любого смысла жизни, ибо какой был смысл, перебиваться неделю за неделей на кушетках или полах в гостиных друзей и знакомых? Лишь только тогда Томми получила помощь от своей бабушки. Не потому, что ту грызла совесть или что ей было жаль внучку, а только потому, что на ее репутации и репутации отца Томми ляжет огромная тень. Томми была другой. Быть может, именно ее Альберту не хватало все эти годы. Голубоватый свет лампочек в подвале упал на еще некоторые сувениры из прошлой жизни Альберта. “Нам всегда не хватало остроты в отношениях”. Крест. Это был длинный серебряный крест, который заканчивался чем-то наподобие кола, которым порезаться и подхватить столбняк – было делом плевым. Альберт помнил, что не особо тогда хотел носить что-то подобное, так как этот крест выглядел, как нечто прямиком из восьмидесятых, но сейчас он без лишних раздумий просто взял и надел его. Вполне вероятно, Корнелия купила этот крест в одном из магазинов секонд-хэнд неподалеку от той улицы, где располагался тот клуб, в котором они чаще всего выступали. Альберт был так же уверен, что деньги так же пошли из кармана Рейдов, что люто его ненавидели. Нелли вообще не знала, что это такое – зарабатывать деньги собственным трудом без подачек от обеспеченных родителей. Мерзко, но факт. Альберт стал все чаще отметать в сторону мысли, которые обосновывались и подкреплялись лишь тем, что Нелли Рейд гнила в могиле, и старался думать объективно. Да, он сам был отвратительно богатым сынком, но Корнелия… Она в этом плане была еще хуже. Чарльз всеми силами старался оторвать детей от денежной кормушки и вышвырнуть их в свободное плаванье, но вот Рейды… Они всячески опекали дочь и делали все, чтобы она была счастлива. Хотела лаковые шмотки в обтяжку? Пожалуйста – полмагазина оптом. Хочешь закатить шумную вечеринку с музыкой и выпивкой? Легко. Вот еще и ключи от летнего домика. Хочешь в металл-группу? Сколько душе угодно. Вот тебе и новехонький синтезатор, красивые дизайнерские туфли на каблучках и свободный контракт с любой звукозаписывающей студией или модельным агентством, лишь только отойди подальше от деятельности начинающего наркомана Альберта Тиксаро и его шайки, а то он нас откровенно пугает в последнее время. Да… Альберт понимал, что для многих был полнейшей занозой в жопе. Порыв ветра заставил доски дома прогнуться под своей тяжестью и издать немало омерзительный звук, словно что-то ломалось. Свет голубоватых ламп в подвале пару раз мигнул, намекая, что долго так вот бесперебойно светить не намерен. В миге темноты Альберт почувствовал себя прекрасно. Словно свет жег. Словно знал, как бить больнее и беспощаднее. “Вот так чувствуют себя вампиры”. Свет в подвале вновь погас, неся за собой лишь облегчение. Даже собственная совесть в темноте не различит и не начнет пилить так, что напиться вусмерть – станет просто невыносимым желанием. Если чего-то в этой жизни Альберт и достиг – так это то, что ему удалось побороть наркотическую зависимость. Однако, алкоголь так и остался убогим суррогатом, который однажды сведет его в могилу. Наверху раздался странный шум, который вряд ли мог быть вызванным жутким порывистым ветром. Деревянные полы скрипнули, прогнувшись под тяжестью чьего-то веса. Альберт отложил гитару и поднялся на ноги. “Так и в психа-Малькольма превратиться недолго”. Но кто-то не случайно пробрался к Малькольму в дом. Не просто так угадал комбинацию его пароля для сигнализации. О, у Альберта и Айрис были свои размышления на этот счет, особенно, что именно эта персона столь непредусмотрительно вдруг стала удалять о себе сведения в интернете. Порой, просто сам факт подозрительной активности в ретроспективе гораздо менее подозрителен, чем неожиданный всплеск этой самой активности, в тот самый момент, когда все полетело к чертям. Единственное, что откровенно мешало и путало дело – это нежелание самого Малькольма хоть что-то говорить про женщин, которых он в свое время кинул. У Альберта складывалось впечатление, что тот мог быть замешан во что-то весьма и весьма нелегальное, но как бы ни старался, ничего обнаружить не смог. Поэтому, все сводилось к тому, что Малькольм… мучался угрызениями совести? Чувством стыда? Ни то, ни другое вообще не казались доступными Малькольму, но… Неужели? Есть что-то, что Малькольм готов отрицать столь упорно? Или же он кого-то выгораживал? Наверху кто-то был. Айрис пытались сбросить с дороги, а что сделают с тобой? Нет, это не паранойя. Есть огромная разница между паникой, которая налетом покрывает осознание того, что все в полном порядке, и страхом, что было что-то упущено. Полы на верхнем этаже треснули так, словно готовы были провалиться напрочь. Треск был громкий и резкий. Сомнения стремительно отваливались. Рука машинально потянулась к выключателю усилителя, чтобы уменьшить количество посторонних звуков. Гость - и больше ничего Альберт был уверен, что всего лишь накручивал себя до чертиков. Сейчас он поднимется наверх, включит свет, и все станет как обычно. Возможно, он окно где-то забыл выключить. Возможно, у него галлюцинации и ему пора обратиться к психиатру. Быть может, это был Малькольм, который черт знает как пробрался к нему в дом и сейчас решил опустошить его мини-бар. Чем черт не шутит? Каждый шаг по лестнице отдавался странным звуком, который словно доносился откуда-то из-под пелены звона. “Хоть бы Малькольм”. Ветер снаружи разбушевался не на шутку. Но то, что Альберт слышал, ветром быть не могло. Ветер – и больше ничего Каждый скрип ступенек отдавался мыслью о том, что произошло за последнее время. И все равно некое звено словно сквозь землю провалилось. Это как на слепое пятно смотреть – там что-то есть, но блик света скрывает все от взгляда. Температура будто бы опустилась на несколько градусов. Лишь горящее пятно в сознании горело ярким белым пламенем. Наверху было тихо. Альберт осторожно прикрыл за собой дверь – он еще намеревался вернуться в подвал. Быть может после того, как закинется чем покрепче. По сути, ему вообще не следовало заниматься подобным моральным мазохизмом, но что такое ночь без воскрешенных воспоминаний и призраков, что являлись бы ему и пугали до одури? Так же, как и его брат – Альберт тоже имел склонность самого себя сводить с ума всем тем, что в голову придет. Полы в соседней комнате треснули. В воздухе будто бы повисло напряжение, волнами отскакивая от стен. Все выглядело так, как и было. Ничего не передвинуто, ничего на полу не валялось. Никакие нечистые силы здесь не орудовали, никто окна ему не разбивал. Ветер продолжал выть снаружи, но никакой сквозняк в дом не проникал. Тьма – и больше ничего В темноте Альберт чувствовал себя прекрасно. В это короткое мгновение он чувствовал умиротворение – если бы ему продолжили полежать в заколоченном гробу, то он бы с радостью принял это предложение. Это как в глыбе льда замерзнуть. Стать на какое-то время свободным от себя самого. Какой смысл бояться мертвецы, если ты и сам такой же? На мгновение Альберту показалось, что он уже покоился в гробу, а треск, который он слышал, принадлежал червям, прогрызавшим себе дорогу к новой падали. Зеркал в его карточном домике поблизости не было. Своего отражения он не видел, будто и правда в гроб угодил. Альберт бы так и чувствовал умиротворение в темноте, но вот он вспомнил одну вещь. Света он не выключал. Сзади раздался оглушительный треск. Альберт резко обернулся и ему едва удалось увернуться от чьего-то резкого выпад. Незнакомец кинулся на него, но Альберт перехватил ему руку и вывернул ее в суставе, от чего незнакомец взвыл. Однако, тому удалось ударить Альберта локтем другой руки. Тиксаро вновь увернулся от очередного удара и сам атаковал пинком с ноги. Действовать приходилось наугад, но это было намного лучше, чем не делать вообще ничего. Альберт не мог предвидеть того, что он был здесь не просто не один. Здесь было несколько человек. Второй незнакомец схватил торшер и со всей силы врезал Альберту по голове. Тиксаро упал, и его рука вскинулась вверх, будто бы махая противникам. - Мразь, - запыханно сказал один из нападавших. – Он чуть мне руку не сломал, тварь. - Надо было сразу нападать, а не играть в бугимена, - ответил ему второй незнакомец, подойдя ближе к лежавшему на полу Альберту. И душой из этой тени не взлечу я с этих пор - В жопу засунь свои наставления, - огрызнулся первый. – Лучше давай перетащим ублюдка в машину, пока он не очнулся. - Лучше бы его связать. Видал я его вертухи. - Хорошо. Неси скотч, а потом отвезем его куда велели. В крематорий.