City Lights

Описывая свойства, возраст и примерную цену очередного приобретения, привезенного из Греции, Малькольм Тиксаро, сам себе напоминая мышь Соню Кэрролла, в очередной раз был готов провалиться в сон. Из-за пристального внимания полиции, дела с которой ему приходилось улаживать, на работу оставалось гораздо меньше времени. Большая партия вещей была полностью рассортирована по ценовым категориям и уже вошла в черновой экземпляр каталога, но со своей частью Тиксаро еще не успел разобраться. Обычно над этим всем работало несколько оценщиков, но из-за того, что трое из его команды оказались кем-то вроде Фигаро – слугами двух господ, успевающих все и тут, и там, пришлось безжалостно проверять и увольнять персонал. За тот короткий срок, что они здесь работали, эти трое либо занижали стоимость тех или иных предметов, чтобы люди из второй компании могли перекупить все по дешевке, а потом перепродавали гораздо дороже. Либо было так, что они продавали подделки, а настоящий антиквариат шел в офшор. Однако, это недолго продлилось, и одним увольнением дело не ограничилось. С тех пор Малькольм стал мнительным и оставил только проверенных людей и сам принимал участие в оценке, несмотря на то, что дел у него и без этого хватало. В последние два года Малькольма особенно выводили из себя только две вещи – болваны, которые на любой экспонат скажут, что он использовался только для ритуалов и прочих религиозных практик, и его странная особенность притягивать к себе крайне неприятных женщин. - На этих золотых чашках Микенского происхождения мы видим две сцены ловли быка – при помощи уловки и силой. Чистое золото, прекрасно сохранились, десять сантиметров в высоту. Использовались при провождении ритуалов, посвященных Деметре… После этого тот, кто говорил это, рассчитывал услышать уважительные реплики. “Нет, болван,” – думал Малькольм. – “То, что эти чашки были найдены в Микенской могиле еще не означает, что они были там сделаны. Чтоб ты знал – они были импортированы из Крита. Или что, ты забыл про древние архивы, которые мы нашли в одном из залов на глиняных табличках – Linear B. А там ведь все четко написано стилусом по глине. Или ты вдруг забыл про то, что все на Крите были помешаны на быках? Или же тебе в голову не пришло сравнить то, как был изображен каменистый ландшафт на этих чашках с тем, как он был изображен на фресках Акротири?” Но больше всего Малькольма выводило из себя это частое заключение о “используется для ритуалов”. “Вы же не используете столовое серебро только на Пасху или Рождество. А что насчет сервизов от Versace? Тоже используете во время подношения богам? А вам когда-нибудь приходило в голову, что эти золотые чашки использовали какие-нибудь древние Рокфеллеры в своих хоромах, а потом их с ними похоронили? Вот именно это уже часть обычая, а вовсе не…” Вовсе не… Что? “Не” что? Мысли шли помехами, как по слабой радиоволне, с перебоями и шипением. Еще чуть-чуть и последняя нить с реальностью полностью оборвется. Начинало казаться, что вся обстановка была смазана, как если бы рука фотографа дрогнула в момент съемки. Тиксаро краем сознания подумал, что это состояние схоже с тем, что бывает, когда он выпьет слишком много абсента. Даже покалывающее чувство, накатывавшее будто мелкими волнами, в ногах такое же – словно анестезию с сотнями этих иголок медленно выливали из ведра. “На вкус, как трава…” – Малькольму на мгновение вдруг стало иррационально смешно, и появилось ощущение, что все это происходило на киноленте, старой и со смазанным изображением, одновременно с ним и с кем-то другим. А напротив стояла все та же ваза со странным набором символических изображений. Весы в руке схематичной фигуры Зевса склонились в одну сторону, а потом в другую. Мерно, как маятник. В воздухе послышалось тиканье часов, отдававшееся странным эхом. “Судьбу мою вершить вздумал?” Извилистые линии, которые складывались в образ осьминога, зашевелились. Да. Именно эти щупальца сейчас опутывали сознание Малькольма, оставляя какой-то странный привкус полыни, спирта и… - Доктор Тиксаро, - гипнотическую дымку разбил (“Как камнем по стеклу”) резкий девичий голос. Осколки недавнего полусна еще звенели, падая куда-то вниз, но постепенно стихали. Однако, зашедшая в его кабинет ассистентка заставила Малькольма почувствовать что-то среднее между дурнотой и зубной болью. Хотя, быть может, так оно и было с самого начала, просто он забыл об этом. Впрочем, это все равно подействовало на него лучше, чем если бы сейчас взорвалась бочка с порохом. - Тебя стучать не учили? - Простите меня, но… я совсем забыла напомнить вам про завтрашнюю встречу с… - Отмени, - Тиксаро было абсолютно наплевать на то, с кем там у него завтра должна быть встреча. Хотя, нет. Он просто не помнил. - Но, док, госпожа Лайонелл прилетела из Лос-Анджелеса… - сказала девушка так, будто из-за этого у нее будут проблемы. “Как ее зовут?” – подумал Малькольм, ощутив неприятный укол, чем-то напоминавший панику и хаотичность. В мыслях возник образ перелистываемых страниц, но каждая страница была пуста. “Лорен. Ее зовут Лорен”. “Точно, Лорен Уайт. Ты ее помнишь. Так что успокойся, параноик”. У многих людей бывают такие моменты, когда они долго не могут вспомнить что-то совершенно банальное, вроде имени той или иной актрисы, которая недавно засветилась в таблоидах. Но Малькольм, редко признаваясь в этом себе, панически боялся таких моментов, когда из памяти вдруг исчезали некоторые эпизоды. Потому что его мысли сразу обращались к Эбигейл Тиксаро. А воспоминания о ней превращали его жизнь в ад. “Хочешь к мамочке?” Мама. Мама. Слово, которое причинило столько боли, что Малькольм до сих пор видит сны, в которых он возвращается назад в то место, сверкающее белизной. Там холодно, как в морозильной камере. Воздух сухой, и в нем словно витают крошечные кристаллики то ли пыли, то ли воды, то ли чего-то еще. Там пахнет как в сундуке со старыми ненужными вещами, горькими (“Полынь. Опять эта проклятая полынь!”) медикаментами и медленной смертью. - Ну, ладно, черт с ней, - согласился Малькольм, поскорее захлопнув дверь, ведущую в ослепительную белизну. – Только пусть не рассчитывает на долгую аудиенцию. Максимум – час, а потом пускай катится назад в свой Голливуд. - Ух, вы сегодня не в духе, - с неизменной улыбкой подметила Лорен. - Если бы я действительно сегодня был не в духе, - блондин пронзил девушку взглядом, острым как сарисса. – То у патологоанатомов прибавилось бы работы, а к следующему выпуску “Herald” добавился бы еще, как минимум, один некролог. - Обожаю ваши шутки, - засмеялась Лорен. Но Малькольм не шутил. Затем Уайт вещала что-то еще, во что он практически не вслушивался. “Зачем я только взял ее на работу?” – лениво размышлял Малькольм, наблюдая за Лорен с пристальностью хищника. Ее высокий и слегка слащавый голос казался вполне сносным только первое время. В дальнейшем она звучала хуже ножниц по стеклу. Это все приводило к пункту о “крайне неприятных женщинах”, которых он притягивал. Возможно, это было каким-то особым наказанием. Впрочем, Лорен не была настолько глупа, чтобы слишком нагло и явно приставать к боссу. Но некоторые попытки вызывали лишь отвращение. “Девочка… У тебя Spanx из-под юбки торчит,” – мысленно сказал Малькольм, но его воспитание не позволило сказать это вслух. Очевидно, за моду на Spanx стоит проклинать и ненавидеть Ким Кардашиан. Но Лорен, видимо, не догадывалась, что ее утягивающие шорты выглядывали из-под юбки каждый раз, когда она нагибалась, и это было трудно не заметить. Скорее всего, она подумала, что ей удалось, наконец, привлечь к себе внимание. Однако, она понятия не имела, что это было совсем не то, на что она рассчитывала. “Если бы я хотел шлюху, то пошел бы в бордель”. Да. Малькольм абсолютно точно притягивал неприятных женщин. Последнее крупное фиаско случилось около полутора года назад с Эльзой Фокс и оглядываясь на это, Малькольм думал, что был пьяным все время его отношений с Эльзой. Так уж вышло, что он довольно быстро потерял к ней всякий интерес, а Фокс отказывалась это принимать. Иногда пламя вспыхивает яростно и ярко, будто подпитываемое газолином, но ему суждено погаснуть гораздо быстрее. Точно так же, как и неумолимо плавящийся воск зажженной свечи. - Вот ведь красота, - Лорен склонилась над кратером, который нужно было внести в каталог, и заправила рыжую прядь за ухо. “Та еще красота,” – Малькольм снова взглянул на фигурку Зевса с весами. Рядом был нарисован лучник, чуть поодаль виднелась колесница с непропорционально длинными лошадями, у которых были жуткие выпученные глаза, похожие на прожекторы, рядом – гнутые деревья, отдаленно напоминавшие расплавившиеся пальмы, а на обратной стороне был этот странный осьминог. - Позднеэлладский период IIIC, - со знанием дела сказала Уайт. - “А”, - машинально поправил ее Малькольм. - Точно. “Ранняя стадия расписного стиля в микенской керамике. Налицо типичная для Микен стандартизация. Выглядит так, будто человек, мастеривший этот кратер, не имел какой-то особой цели и полной картины, которую он собирался составить, а импровизировал с образами и тем, что они означают. Либо здесь планировалась морская сцена, если судить по осьминогу. Это направление эволюционировало к периоду IIIC, и лучше всего это видно на “Кратере Воинов”. Там, в отличие от этого экземпляра, наблюдается четкая нарративная структура,” – в сознании Малькольма всплыло то, что он должен был установить еще полчаса назад, если бы он, как загипнотизированный, не стал подолгу разглядывать Зевса и осьминога. - Не могла бы ты… - Малькольм снова посмотрел на фигуру (“Опять этот привкус полыни”), и весы будто опять покачнулись. – Убрать эту дрянь ко всему остальному, что относится к категории от пятидесяти до двухсот тысяч. - Хорошо, - Лорен аккуратно подняла кратер, едва не взяв его за ручки, а этого делать не следовало. – А не маловато ли для такой вещи? Кратер ведь… Ведь… - она не могла найти подходящего слова, и Малькольм уже предугадал, что она сейчас скажет. – Бесценен! - Все так говорят, - сказал Тиксаро. – Проблема в том, что у людей нет такого количества денег, а в чеке не напишешь “бесценное количество долларов”. “Ради всего святого, этот кратер настолько уродлив, что его даже относительно хорошее состояние, редкость и возраст не спасут. Лучше начать с приемлемой ценовой категории, а уж на аукционе люди сами набьют цену, в надежде приобрести кусок импровизированного дерьма из греческого дворца, чтобы потешить свое тщеславие”. - А что насчет статуи Пепи Второго? - Как я и сказал, четыре с половиной миллиона. “Ну, в самом деле. Старое Королевство, шестая династия. Сохранились вставки с драгоценными камнями и золотом, цельный гранит, даже картуш с именем царя имеется. Доставлено прямиком из царских загробных хором”. - Только проследи, чтобы ничего не напутали и поставили эту статую уже для другого аукциона. - Не для простых смертных, – казалось, скажет он. - Будет сделано. А еще… - начала было Лорен. - Как насчет того, чтобы заняться работой? – довольно резко оборвал ее Малькольм. Еще чуть-чуть, и он действительно будет “не в духе”, а Лорен уйдет в отпуск бессрочно. - Уже бегу, - замялась Уайт и, постукивая каблуками, поспешила удалиться прочь. Во всяком случае, кратер она забрала, и это радовало. “Ненавижу осьминогов и всю эту морскую живность,” – подумал Малькольм, и это было правдой, как и то, что он терпеть не мог змей и крыс. Правда, последнее чаще всего относилось к людям. Малькольм не сомневался, что им удастся найти Яна Моргана, и когда они его найдут… “Что? Прикончишь?” “А что еще делать?” “Помни, куда все это тебя приведет. Не забыл этот скрежет?” Малькольма передернуло от одной лишь мысли. Нет, он не слышал этот скрежет в действительности, но он прекрасно его почувствовал, а воображению было достаточно и этого, чтобы прокручивать этот эпизод снова и снова. И именно этот эпизод никогда не исчезнет из его памяти, пока другие неумолимо стирались. “Лучше обдумать другое,” – сказал он сам себе. – “Ниточки не ведут к Бейли. Мы все проверили, как могли, но так на него и не вышли. Либо он – мастер своего дела, либо…” “Он здесь просто ни при чем”. “Не исключено, что Ян имел дело с посредниками и тоже не имел понятия, кто ему платит. В общем, нужно найти его и самому все узнать”. Взлом без ограбления. Бродяга. Роджер Бейли. “Нет,” – покачал головой Малькольм. – “Пусть он и ублюдок, но не псих. Он, скорее, пустил бы мне пулю в лоб, раз уж на то пошло, а не стал бы платить кому-то, чтобы попасть ко мне домой”. Иногда Малькольм, иной раз задергивая шторы и прислушиваясь к каждому еле уловимому шороху, размышлял, один ли он был у себя дома? Может, кто бы то ни был, он таился где-то, выслеживал, играл в прятки. Но нет, Малькольм не боялся. Он-то знал, что такое настоящий страх, и откуда он приходит. Нет, это совсем не то чувство, когда люди в ужасе трясущимися и липкими от пота руками шарят по стене в поисках выключателя лишь потому, что увидели в темноте какое-то еле уловимое движение. И совсем не то чувство, когда люди идут по темному коридору и им начинает казаться, что сзади кто-то есть, но они слишком сильно боятся повернуться назад, чтобы в этом убедиться. Настоящий страх скрывается в ночных кошмарах и мучает свою жертву не извне, а изнутри. Увидеть кошмар – это самая легкая задача. Но научиться жить, зная, что кошмар поселился в сознании навечно – это совершенно другое. Кто-то считает, что ад – это место, когда на самом деле, ад – это состояние. “Хватит уже об этом думать,” – Малькольм разозлился на себя, чувствуя желание уехать отсюда, взять из дома пушку и пойти в лес стрелять во что попало. – “Бейли,” – мысленно сказал он. – “Сосредоточься на этом ублюдке”. Вот. Тут совершенно не сходилось. Но разве такие совпадения бывают? “Кому я мог не понравиться настолько, что этот человек, или два, или больше, решил действовать методами, примерно, как в кино?” А потом начались вопросы со стороны полиции. Кто-то точно знал, что ему было, что прятать. Проблема в том, что ничего этого Ян не мог знать. “Знают только Айрис и Альберт”. Но они находились внутри ярко-красного круга семьи, поэтому выпадали из-под подозрения.

***

Луис Ферн знал, где теперь жил Ян Морган, он же Джо Фишер. Обычно у людей с деньгами хватало ума не селиться на Манукау, Отахуху, Папатоетое или подобных южных районах, но, как выяснилось, Джо Фишер пустил корни именно там, хоть и не оставил старых привычек и время от времени наведывался в “Femme Fatale”. Вообще Луис крайне редко бывал в Манукау, потому как всю жизнь прожил на Сент-Люкс, и еще с детства мамины слова про “жуткие южные кварталы” четко врезались в память. Впрочем, на самом деле ничего такого уж страшного там не было, главное только было помнить правила – следить за карманами, не светить мобильником, таскать с собой нож в кармане и вообще лучше помалкивать и заниматься своим делом. Небольшие старые дома-юниты, рассчитанные на двух хозяев, с нестриженными лужайками, на которых валялся мусор из вывернутых баков, и заборами из проволоки больше напоминали маленькие тюрьмы. Ну, а Луис, как никто другой, знал, что в таких юнитах живут семьи по двенадцать человек, и, как минимум, пятеро из них сидели за мелкое воровство, продажу наркотиков (“Эх, самого чуть однажды за задницу не схватили,” – подумал Ферн) и иногда за убийства. А местные школы были учебным полигоном, площадкой для будущих банд. Не стоило сомневаться, что эти детишки не носили с собой ножи, заточки и кастеты. Пушки, быть может, и были, но всем хватало ума не светиться. Единственное преимущество CBD было в том, что высотки скрывали все, а здесь были только низенькие дома, и все были друг у друга на виду. Во всяком случае, именно здесь. Впрочем, на улице было темно, а фонари кое-где не работали. “Вот мы и пришли,” – Луис без труда отыскал дом, в котором жил Фишер. - Люси, я дома, - еле слышно пробормотал он, решив осчастливить Джо своим визитом с задней двери, потому что парадный вход легко просматривался из окон домов напротив, а сзади соседей не было, только холм и подобие зарослей. Через забор перелезть было легко, но разросшаяся крапива и какое-то странное растение, напоминавшее одновременно и папоротник, и пальму, и алоэ, своими жесткими и острыми листьями грозили впиться в кожу так сильно, что укус бульдога показался бы легкой инъекцией. Шипы пока еще не впивались, но больно царапались. Рукав куртки зацепился за забор. “Да чтоб тебя,” – едва не выругался он, как вдруг сумел отцепиться. Дома не горел свет, и не было слышно даже телевизора. Абсолютная тишина. Но ничего, если Джо-Яна на месте нет, то Ферн мог и подождать. Однако, какое-то чутье подсказывало ему, что здесь что-то не так. “Вали отсюда,” – твердило его сознание. – “Вали, говорю. Здесь явно несет каким-то дерьмом”. Но Луис всегда сдерживал свои обещания. “Эй, а в такие моменты, ты обычно орешь героям фильмов, чтобы они не лезли, куда не надо”. “Fear of the dark, fear of the dark. I have a phobia that someone’s always there” – сказали бы сейчас Iron Maiden. Воображение услужливо рисовало все возможные подвалы, вонявшие тяжелой смесью пыли и сырости. Стены всегда сочились какой-то темной дрянью. Вот видна лестница. Вот и ступеньки. Одна, вторая, третья… но после двадцатой ступеньки теряются, растворяясь в темноте. И эту темноту, кажется, можно потрогать. “На ощупь, как бархат”. Ступеньки на крыльце еле слышно скрипнули, и одно было явно – дверь слегка приоткрыта. Эдакий призывный жест, умоляющий, чтобы кто-нибудь зашел внутрь и посмотрел на все, что уготовлено. Рев машины, проехавшей неподалеку, заставил Луиса дернуться. “Что ты, как девка в самом деле?” – он аккуратно приоткрыл дверь, чтобы убедиться, то все было чисто. Но это было не так. “Черт возьми,” – только и подумал Луис и зашел внутрь, стараясь не шуметь. Пара стульев валялись в коридоре, словно их бросили так, чтобы загородить кому-то путь. “Беги. Беги. Беги,” – тупо звучало в ритме учащающегося сердцебиения. То, что Луис сначала принял за тюк, оказалось Яном Морганом. Вернее, тем, что от него осталось. Правая сторона лица сплошь была кровавым мессивом, как мясная каша (“Новый сорт от Special K – каша с мясом! Ведь дети так любят мясо! Хватай ложку, малец!”). На пожелтевших обоях ярким и жутким рисунком красовался узор, словно его сначала нанесли из пульверизатора, а потом жестянка по какой-то причине взорвалась и оставила на стене ошметки. Кровавый шлейф тянулся от головы Моргана, и у Ферна не было никаких сомнений, что это он. “I have a phobia that someone’s always there”. Луис замер на месте. Нет, это ему не почудилось. Наверху точно кто-то был, и поэтому скрипнули половицы. Он не знал, был ли этот человек один, но в любом случае – это означало, что ему пришлось бы убрать того, кто стрелял в Моргана. А Луис не убийца. Он мог вырубить, связать, избить и тому подобное, но убивать – нет. “Ян Морган ввязался в черт пойми какую игру,” – думал Луис. – “Раз грохнули его, то кто сказал, что никто не явится за мной, если я сам грохну того или тех ублюдков, если мне повезет?” Ферн сошел с места и упрямо отправился к лестнице, молясь, чтобы ступеньки не скрипели. “Боже, да в этом гребанном доме все скрипит хуже, чем кости и суставы моего деда”. Луис вынул пистолет из кармана куртки и продвигался наверх. Идеальная мишень. Расстояние все уменьшалось (“Беги. Беги. Беги”), и одна ступенька предательски скрипнула. Луис ожидал, что сейчас из-за поворота покажется троица накачанных рыл с пушками, но никто не вышел. “Big gun, number one,” – он немного не вовремя вспомнил AC/DC. Промелькнувшая черная тень едва не заставила Ферна нажать на спусковой крючок. “Кот,” – со злостью подумал он и успокоился. – “Чертов кот”. Он не ошибся – в доме он был действительно не один. “Все это время я боялся, что меня пристрелит чертов котяра”. Дома было пусто. - Твою мать, - выругался Ферн и с признанием собственного кретинизма и поражения полез в карман за мобильником. – Эй, Берти, - сказал он, когда ему ответили. – У меня для тебя шикарные новости. Дело становилось все более и более интересным.