City Lights

На какой-то миг Нэнси вновь почувствовала себя ничтожной букашкой, стоявшей перед каменным идолом, не знавшим ни жалости, ни милосердия. Точно так же, как и в тот свой первый день работы в TED. Еще никогда Нэнси не видела Айрис в подобном гневе. Казалось, будто Тиксаро обернется демоном или откроет дверь в преисподнюю. - Кто ты такая, чтобы я перед тобой отчитывалась? – слова Айрис прозвучали резко и хлестко, как кнут. Да. Она была в какой-то мере зла на Бристола, но сейчас ее ярость полностью сосредоточилась на той, кто стал ее причиной. Единственное, в чем Нэнси была виновата – это в том, что посмела появиться в жизни Айрис и, сама того не зная, рушить то, что было создано за годы до этого рокового дня. Никто и ничто не могло разбить стекло или заставить лед треснуть, но Нэнси это удалось, и поэтому чудовище, обитавшее в том ледяном замке, возненавидело ее за то, что нарушила его покой. - Зачем вы это сделали? – с нажимом повторила Нэнси, зная, что играет с огнем, но не в силах остановиться. Рубикон пересечен. - Чтобы оказать тебе услугу и помочь избежать участи сотни глупых и наивных девиц, вроде тебя, - заявила Айрис, понимая, что еще немного, и она сорвется. Слишком уж долго она держала все в себе. Это словно повредить артерию – кровь так и будет хлестать, пока либо сердце не остановится, либо артерию не перевяжут. В ее случае перевязка не предусмотрена, а кровь так и хлестала, и казалось, что она могла бы залить весь этот зал и стекать по стенам не красным водопадом, а чернилами, от которых стены, пол и потолок бы разъедало, как кислотой. Сказал и замолчал, и впрямь сошел с ума, Как будто наползла на это солнце тьма. Нэнси мгновенно вспыхнула, потому что Айрис все испортила. Она могла бы сделать все по-другому, но нет. Ее слова ударили еще хуже пощечины. - Это особая привилегия? – разозлилась девушка, внешне становясь еще больше похожей на Белоснежку – вот уже и щеки зарделись, словно кровь на снегу. – Я что-то никогда не видела, чтобы вы проявляли подобный интерес к другим своим подчиненным. - Не забываешься? – зло процедила Айрис, и скользнувший по ее лицу красный отблеск светомузыки делал ее образ еще более резким и инфернальным. – Ты ничем не отличаешься от сотни тех, что я вижу каждый день. - И поэтому вы решили распоряжаться мной, как вещью? – Нэнси даже не отдавала себе отчет в том, что говорила. Теплые чувства, какими хорошими бы они не были, очень легко могут оставить сильные ожоги, если их подогреть на огне. “О да,” – с ненавистью думала Айрис, разрываясь между желанием бросить Нэнси прямо здесь одну и между желанием, чтобы сейчас земля разверзлась, и ее испепелило адским пламенем. (“Ты же не хочешь прожечь в ней дыру взглядом и смотреть, как ее маленькая фигурка съеживается и чернеет, как горящий лист бумаги?”) Что угодно, но чтобы проклятой Нэнси Лидделл больше не было. – “Я знаю, к чему ты пытаешься меня привести. Но этому не бывать”. “Пустишь ее ближе, и вся твоя долгая работа пойдет прахом,” – сказал ей здравый смысл, который было еле слышно из-за роя других разбушевавшихся мыслей и эмоций, не имевших формулировку в виде слов и поэтому просто, как стервятники, круживших картинками и образами. – “Снова хочешь почувствовать незабываемое чувство от того, как тебя унижают? Назад в Париж? У тебя после этого было столько лет практики, и ты лично вскрывала личность каждого, как гниющий труп. Ты наконец-то научилась видеть в людях их истинные лица, и что теперь? Хочешь, чтобы над тобой снова надругались? И в этот раз позволишь очередной мрази изнасиловать твою душу?” Голос здравого смысла становился все тише и тише, уступая бешеному крику злости и ненависти, перераставшего в фальцет. “Как же громко орет!” И, казалось, кружит вокруг, как стая ворон, во все вонзая свои когти, раз за разом отрывая по кусочку. “Пусть катится к чертям!” “Как громко!” “Тебе никто не нужен. Они все только и делают, что играют с игрушкой, пока та не надоест и выбрасывают ее. Понравился твой первый раз? Больно, жгущее ощущение, будто внутри все горит и раздирает, на твои чувства ему было наплевать. А потом тебя со смешливым презрением отталкивают подальше, говоря, что ты была как-то не очень. Фальшь. Хлам. Ты – хлам. Ты так и будешь очередным ненужным хламом”. “Заткнись!” Собственные эмоции и мысли, которые она думала, что надежно похоронила, грозили вылиться из стен своего склепа перегнившей и смердящей жижей и теперь уже похоронить все самим, будто в качестве мести за погребение. - Почему бы вам не сказать правду? – повысила голос Нэнси, сжав свой клатч в руке так сильно, что казалось, будто кости сломаются от напора и разорвут белоснежную кожу. - Ну, мы ведь обе знаем, что происходит, - словно хотела сказать она. – Зачем? Зачем тогда это все? - Моя правда такова – если тебя что-то не устраивает, убирайся вон, - хоть эту фразу Айрис произнесла довольно тихо, но для Нэнси она все равно прозвучала неестественно громко. - Потому что иначе нельзя, - ответила бы Айрис. - Что ж, если все так и будет, то мне действительно лучше уйти, - девушка вмиг утратила свой гнев и снова отступила назад. Подальше от Айрис. Все равно ответы на свои вопросы она нашла и продолжать дальше смысла не было. Мечтать не следовало. Нэнси развернулась и ушла прочь. Но не в зал, а дальше в коридор, где никого не было. Одиночество – это то, что ей сейчас было нужно. В голове звенело и не звучало ни одной мысли. Просто пустота. Хотя бы на ближайшие несколько мгновений. Айрис, едва не поддавшись импульсу, едва не отправилась за ней следом, но снова взвесив все “за” и “против”, так и осталась на месте. Она ненавидела людей, которые заставляли ее возвращаться назад в черные дни. Она ненавидела тех, кто тревожил старые раны. Однако, такие люди нередко бывают теми, кого невозможно ненавидеть. Пламя постепенно угасало, и все возвращалось назад к исходной точке. Быть может, Айрис и поступила в какой-то мере правильно, но разве “правильно” оставляет после себя такое гадкое чувство, будто это вовсе и не “правильно”? В любом случае, Айрис знала, что через какое-то время все равно забудет об этой своей дилемме. Так было, так есть и так будет.

***

Малькольм бесцельно блуждал по неосвещенным коридорам музея. Вообще, все залы с экспонатами должны были быть заперты, но, вероятно, про некоторые залы служащие музея забыли. Впрочем, Тиксаро было на это наплевать. Главное, чтобы уйти подальше от раздражающего шума. Но и это принесло больше вреда, чем пользы, потому что ничего уже его собственные мысли не заглушало. Пройдя мимо галереи Холокоста, он был готов поклясться, что оттуда доносились призрачные крики тех несчастных душ, обреченных вечность заново проживать свои последние секунды и в судорогах, сжимая и разжимая костлявые пальцы и размазывая пену по черному полу, тянуть свои пурпурные руки, как пленники в аду. Но это были лишь тени. Сейчас он чувствовал какую-то апатию, граничащую с трансом. Пусть на короткие мгновения, находившие циклами, Малькольм переставал поддерживать связь с реальностью. Несколько лет назад на этом этаже располагалась, теперь уже переехавшая обратно в Веллингтон, частная коллекция древнеегипетских экспонатов, включавшая в себя несколько мумий, набор хирургических инструментов и саркофаги для кошек. А этажом ниже располагалась громадная галерея, посвященная средневековью, Ренессансу и викторианской эпохе. Правда, в основном там были лишь предметы искусства, а совсем не то, что действительно могло заинтересовать, как инструменты для пыток. Или дивные экспонаты, поражающие взгляд своими медицинскими отклонениями. Или что-нибудь в стиле старого-доброго Лондонского Бедлама (“Эй, раз уж мы о психах, - помнишь, как года два назад кто-то купил на аукционе знаменитый “Лоботомобиль” Фримена? Вот было бы круто купить такой и разъезжать на нем по городу, как мороженщик в своем фургоне”). Эй, детишки! Мороженого не хотите? Пробирает до самых лобных долей! Нож для колки льда гарантирует! А кому не хватит – тому двойная порция! Откуда-то донесся чей-то неестественно громкий фальшивый смех на высоких нотах и, стихнув, словно добавил объема и трехмерности витавшей здесь пустоте. Малькольм держал в руке стакан с... виски? Водкой? Вермутом? Этого он не помнил, но держал стакан, как свечу, и ходил так в темноте и одиночестве. Изредка он видел на своих руках странные темно-серые пятна и уже собираясь их стереть (“Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе!”), он вспоминал, что это лишь игра теней и света, льющегося из витражных окон. Что? В аду темно? В аду было темно. Темно было и в той самой гробнице, где однажды Малькольма замуровал тот, кого он считал другом. Он должен был догадаться, уловить эту перемену в поведении, не должен был соглашаться на приглашение, не должен был верить доброжелательной улыбке – орнаменту на маске, особенно после того, как лично подставил своего “друга” так, что его карьера могла пойти прахом. И если уж говорить честно, Малькольм должен был там умереть. Однако, он нашел способ выбраться. Существуют такие ловушки, созданные специально для грабителей, – ложные ходы и двери, которые закрываются с другой стороны, если привести в действие механизм. Разумеется, никакого сигнала внутри толстых стен не было, но зато свет от мобильника упал на замурованную (“Ту самую”) статую, и паника мгновенно исчезла, как и большинство воспоминаний того дня. Но, очевидно, все детали не были предусмотрены, и Малькольму удалось выбраться как раз при помощи этой статуи, вновь запустившей механизм. Если ангелы хранители и прочие мистические существа действительно были реальны и помогали тем, кого охраняют, то Тиксаро сомневался, что в тот день, когда все сошло ему с рук, он был под крылом именно божественной души. Первым делом (“Полынь. Снова полынь”) Малькольм навестил друга. Ужас в его глазах был неподдельный. “В чем дело? В аду решили, что там тебе не место?” – читалось в этом взгляде. - В аду для тебя слишком жарко? – казалось, сказала темная фигура, притаившаяся за колонной. Однако, это всего лишь флаг Англии рядом с мемориалом. Это был первый и единственный раз, когда Малькольм убил кого-то лично. Одного раза, пусть даже из мести и чистой ярости, ему хватило на всю жизнь, потому что именно тогда он услышал этот чертов, этот проклятый скрежет ножа по костям, призрак которого теперь преследует его почти каждый день! Страх от осознания какого-то извращенного удовлетворения и наслаждения от ощущения скользкой, липковатой и горячей крови на своих руках. “Хочешь к мамочке?” Да. Именно этого Малькольм до безумия боялся – попасть к мамочке, хоть в живых Эбигейл уже не было много лет. Раздался треск и звон стекла, упавшего на пол мелкими осколками. Руку мигом, как раскаленной кочергой, обожгло алкоголем, вылившегося из стакана, который Малькольм сжал в руке. “Прекрасно погулял,” – Малькольм вернулся назад из своих воспоминаний. Осколок стекла, застрявший у него в ладони, причудливо блестел из-за лунного света. Однако, Тиксаро, даже не поморщившись, просто вынул его и почти бездумно откинул в сторону. Осколок, жалобно звякнув, раскололся еще больше. Затем ему показалось, что он услышал чьи-то шаги в соседнем зале. А потом на фоне окна мелькнул силуэт и… взмахнул чем-то похожим… на крылья? “Ты спятил, друг мой,” – его сознание заговорило голосом Эминема. Но даже, если у Малькольма и были какие-то особенные проблемы с психикой, это не было галлюцинацией. В том зале кто-то был и тут же вновь исчез в темноте, либо желая пропасть из виду, либо приглашая за собой. Малькольм расценил это, как приглашение, но едва только собрался заглянуть в тот зал, как вновь услышал чьи-то шаги.

***

“Что на меня нашло?” – не могла не ужаснуться Айрис, снова обратив свои мысли к тому иррационально яростному эпизоду. Она была окружена десятками других людей, но ей казалось, будто она блуждает в зале, полном теней, отбрасываемыми разными предметами. Тени сновали во все стороны, смеялись и расступались в издевательских поклонах перед своей королевой. Из-за подсветки весь зал, казалось, полыхал красно-желтыми огнями, стремительно переходя на ледяных оттенки белого, темно-синего и голубого, словно по высоким потолкам пошла громадная трещина, и жидкий лед лился сверху. Я часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла. “Замечательно,” – подумала Айрис, вновь отмечая ту злую иронию. – “В этот день я умудрилась стать еще хуже… Хуже кого?” Посмешище детей, ненужный и зловещий, Подобный брошенной и отслужившей вещи. “Один из семи смертных грехов. “Воздаяние Гордости”. Как раз для тебя. Ставя себя выше всех и цинично думая, что тебе все безразлично, ты сама себя ввела в заблуждение и получила достойное наказание. Чем выше стоишь, тем хуже будешь падать”. “Что это было?” – размышляла она, не замечая ничего вокруг. – “Гордость? Бред? Вновь обретенный страх оказать ненужной?” Конечно, сейчас, будучи гораздо старше и в какой-то степени мудрее, Айрис спокойно могла смотреть на то, что произошло с ней в Париже, безо всяких мучений и злости. Что было, то было, и ничего с этим не поделать, а уж рассказывать об этом Айрис не собиралась. Никому и никогда. Еще в то время ей удалось представить все так, словно все то унижение, горечь и боль случились с кем-то другим (“… оказать тебе услугу и помочь избежать участи сотни глупых и наивных девиц, вроде тебя”). Не с ней. С этой Айрис подобного больше не могло случиться. Нет, она не обернулась неприступной крепостью в один миг – она воздвигалась постепенно, однако время научило ее не верить никому. Она повстречала еще очень много людей на своем пути, и не раз некоторым удавалось подобраться к ней слишком близко. Пожалуй, даже не целая серия картин, а лишь наполовину смазанные эпизоды, дающие представление и объясняющие неумолимый уход в себя. “Ты сомневаешься в ее искренности?” “Я уже почти ни во что не верю,” – устало Айрис ответила самой себе. Ярость ушла, но это странное чувство, сильно отдающее виной и стыдом от собственной резкости и внезапным неумением держать себя в руках, никуда не делось. За один лишь миг она сорвалась со своего пьедестала и стала отвратительна самой себе. Из всех тех людей, что она имела несчастье знать, Нэнси оказалась не той, кто гасил свет, а наоборот, той, кто включал его. По крайней мере, в темноте Айрис не видела истинной картины, написанной ее собственной никчемностью, жалкостью и одиночеством (“… моя правда такова”). - Если не бросать кости, чтобы однажды выиграть, не значит ли это – умирать в ледяном гробу, так вечно и оставаясь на месте? Ни шагу вперед, ни назад. Только удерживаться на месте? – в памяти Айрис мгновенно всплыли слова Нэнси. “Ну, как она может быть неискренней?” – думала блондинка, слегка поморщившись, и на какой-то миг остановилась. Если еще какое-то время назад вокруг нее кружила целая стая черных хищных ворон ее собственных мыслей и сомнений, то сейчас они все сидели где-то высоко, совсем теряясь в тени. Только редкие взмахи крыльев и опадавшие сверху тлеющие перья, касаясь пола, рассыпавшиеся в прах, напоминали о недавней буре. “Она ведь ни в чем не виновата,” – призналась Айрис. – “Это только вина моей собственной неуверенности в себе. Будто все разом хлынуло водопадом”. Был ли смысл провести вечность в стенах своей крепости, ставшей адом? Внутри стен не было ничего красивого – только пристанище для ее личных демонов, и со временем Айрис легко могла бы стать одной из них, окончательно ожесточившись и возненавидев все живое. “Да какого черта?” – Айрис уставилась куда-то перед собой. – “Что я делаю? За что я так с ней обошлась? (“Я лишь говорю, что вижу”)” Вполне возможно, то, что Айрис все эти годы называла гордостью и желанием оградить себя от презрительных страстей и эмоций, являлось ничем иным, как высокомерием и банальным страхом почувствовать себя обыкновенным живым человеком, и сегодня это все стало причиной ее столь позорного падения. Айрис представила, во что со временем превратится, если хотя бы раз не посмотрит этой правде в глаза. Как в “Маске Красной Смерти” – она будет блуждать среди людей, как демон, наводя страх одним лишь видом, а под саваном будет только пустота. И только ради этого следует быть ходячим трупом без живой души и разума? “Нужно найти Нэнси,” – решила Айрис, более не колебавшись. – “И хотя бы попросить прощения. Надеюсь, хоть это я сумею сделать”. Сегодня Айрис Тиксаро не собиралась требовать и заставлять – она собиралась просить. Возможно, впервые за очень долгое время.

***

На какой-то миг Нэнси показалось, что если настоящие чувства – искренние и неподдельные, действительно существуют, то это только одно – ненависть. Сейчас она ненавидела Айрис Тиксаро за то, что та… “Господи,” – стиснув кулаки, подумала Нэнси. – “Как я могла так обманываться? Знала! Знала! Все прекрасно знала! Для нее я не больше, чем еще одна девчонка…” “Которую она так ревностно оберегает”. “Да плевать на это,” – с ненавистью думала девушка. – “Ненависть. Ненависть к недостойной ее, глупой и наивной девице, которая посмела к ней приблизиться. Вот, что она на самом деле ко мне испытывает”. То, как посмотрела на нее Айрис, красноречиво ей об этом сказало. Если раньше именно она улавливала “осознание”, промелькнувшее у Нэнси на лице, то теперь они поменялись ролями. Однако, Айрис предпочла другой выход – обрушить всю ненависть на Нэнси только лишь за то, что она захотела узнать правду. Но хуже всего были ее слова, режущие больнее ножа. В этих словах был ультиматум – или Нэнси оставляет все, как есть, либо пускай убирается, потому что Айрис не намерена пускать ее в свою жизнь. Да, вполне возможно, Тиксаро будет иметь особые привилегии по отношению к Нэнси, но у Нэнси этой привилегии никогда не будет. Что бы сделала Айрис, если бы ее секретарша посмела сделать то, что она сегодня? Стерла бы ее в порошок. Нэнси вдруг показалось, что Айрис таким жестоким образом мстит остальным за то, что когда-то унижали ее. И это страшно. Люди, вымещавшие свое зло на тех, кто этого не заслуживал, пугали ее. Нэнси их не понимала. Такие люди, как Айрис жадно хватают тех, кто чем-то приглянулся, но через секунду отшвыривают в сторону, как ненужный хлам, и опаляют пламенем своей ненависти. И, вероятно, ненависти, в первую очередь, к самим себе за то, что позволили подобную слабость. Через некоторое время в ее голове что-то щелкнуло, и девушка поняла, что вокруг было темно, и она явно заблудилась. Вокруг были гигантские мемориальные плиты, флаги и… Брюнетка услышала треск стекла. Она быстрым шагом поспешила к источнику шума и вздрогнула от неожиданности, увидев Малькольма Тиксаро, блуждавшего в темноте, как еще одна неприкаянная душа в этом аду. Только теперь Нэнси стало еще страшнее и в груди у нее словно вспыхнул огненный шар, а потом застыл ледяным комом, а кожа на руках покрылась мурашками.